Цикл «Рожденные в СССР» – уникальное явление в мировой документалистике. Начатый с британскими продюсерами в конце 1980-х, представивший в 1991-м 20 семилетних детей из городов огромной страны, получивший премию «Эмми» и BAFTA, проект зафиксировал, по сути, гибель империи. Через каждые семь лет автор возвращался к своим героям, не всех легко было найти, не все соглашались участвовать, но все равно мы видели, как живут и взрослеют сначала 14-летние, потом 21- и 28-летние – на фоне стремительно меняющегося времени.
Недавно на платформе «Смотрим» вышла пятая часть цикла – о 35-летних. «Этот показ со стороны генерального директора ВГТРК Олега Добродеева и генерального продюсера Антона Златопольского – огромный поступок. Никто не хотел с проектом связываться, им единственным тоже важно показать портрет времени, порой совсем некомплиментарный», – говорит Сергей Мирошниченко.
Для выхода цикла к зрителям понадобилось выкупить права (проект больше не принадлежит британцам и не финансируется ими), оцифровать прошлые серии – на одно это ушло около полутора лет. Потом пандемия, осложнение международной ситуации, проблемы со здоровьем мастера – ездить по миру с камерами оказалось ой как непросто. Выход пятой части задержался, но увиденные новые серии проекта оказались столь масштабными и глубокими, что стоило и подождать. Впереди шестая глава – о 42-летних, над которой работает режиссер. О чем она будет? История пишется прямо сейчас.
Мы задали автору цикла, мэтру документалистики разные вопросы: и конкретные – о том, как чисто технически складывается эта телемахина, и философские – о том, как обуздать время, научиться им управлять и не стать пылинкой, которую безжалостно перемелют его шестеренки…
Читайте также: «Докер-2026»: «Рожденные в СССР» блуждают по миру
Автомат, который выстрелит
Сергей Валентинович, вы своим грандиозным проектом, безусловно, возвели нерукотворный памятник эпохе, но ведь и себе?
Прежде всего это фильм моих героев, они мои соавторы. И это не памятник им, потому что они живут, развиваются. Это зафиксированная жизнь человека. Мои герои отдали свои судьбы под объектив камеры – на исследование, на созерцание нами. И это смело, я бы так не смог, потому что не все выдержат некоторых комментариев. Это подвиг ребят прежде всего. Я же постарался быть в тени, у меня-то и текст в цикле минимальный – это слова человека, который их знает, любит и с ними прожил какую-то часть жизни. Наверное, в финале шестой серии о 35-летних я играю в эту игру – открываю, кто я такой: отчасти манипулятор. Но это именно игра, анекдот в финале, чтобы зрители были ко мне ближе.
Странно прозвучит, но я не осознаю, что сделал. У меня никогда не было похожего проекта и уже не будет. Мы с ребятами исследуем время после распада Советского Союза. И смотрим, какое оно во всем мире. Так получилось в процессе съемок – мои герои разъехались по разным странам. Благодаря взгляду маленького советского человека, который вырос на наших глазах, мы видим, насколько то, что общество построило, соответствует нашим чаяниям и мечтам.
Ни насколько?
Ну, я так не могу сказать, создание истории – процесс творческий. В чем-то, наверное, те, кто завершил эпоху, были правы, в чем-то ошиблись и что-то потеряли по дороге. А вот мои герои не потеряли. У них по-прежнему есть совесть, честь, достоинство – то, что им «выдали» в детстве. И даже если они уходят из жизни, это происходит благородно.
Мне с ними комфортно, я их люблю. Они составная часть меня. Наверное, я их знаю даже лучше, чем своих детей. И хочу, чтобы пришло такое время, когда их энергия, их интеллект будут востребованы. Следующая часть проекта – о 42-летних, и это будет рассказ про взрослых людей, которые сами должны уже решать. Наше поколение все, что могло, сделало, результаты видны: этот сегодняшний мир создан поколением 70+. Дальше нужно, чтобы пришли другие люди и заново выстроили потерянные связи.
Я не очень поняла из вашего ответа: крушение страны, распад СССР для вас трагедия или нет? Из фильма явно следует, что да…
Убежден, сама идея построения общества социальной справедливости не исчерпана до конца. Принцип интернациональных взаимоотношений – тоже. Мир, разделяемый на национальности, неизбежно скатится к нацизму. Есть более организованные нации, есть менее организованные, но когда начинается возвеличивание одного народа, это приводит к трагедии. Думаю, что у этой большой, огромной страны – СССР – было больше потенциала, чем мы реализовали.
Сейчас мы вступаем в технологическую мировую гонку – и мы не первые в ней, отчасти потому, что были заняты выяснением, какой народ лучше. А ведь сцепленные в кулак, целые, мы бы были мощнее – и больше было бы шансов на лидерство, особенно если учесть нашу интеллектуальную базу, образование, культуру. У нас были шансы. Но мы их растратили. Непросто вступать в сегодняшнюю конкуренцию с государствами, где созданы целые технологические системы. Понадобятся огромные усилия как раз того поколения, которому 42 и меньше. На премьеры серий пятой части моего фильма приходило много молодежи. Я был поражен, спрашивал, зачем им это все смотреть, а они говорили: «Мы учимся, чего не надо делать и что надо, как построить новый мир». У нас замечательная молодежь, о ней много плохого говорят, а они такие пытливые, интересные, особенно в провинции.
У вас есть любимчики среди 20 героев? Те, на кого вы особенно уповаете?
Нет. Они все для меня абсолютно равны, их болезни – мои болезни, их удачи – мои удачи. У нас как у киногруппы, конечно, есть понимание про каст, про людей, которые лучше формулируют свои мысли, но мои герои так меняются, участие в проекте их так сильно подгоняет… Они уже говорят и мыслят афоризмами. А какие вещие слова звучат! Мне кажется, ребята с какого-то момента готовятся к съемкам и начинают вынашивать умозаключения.
А вам не кажется, что они ради фильма теперь стараются и жизнь проживать, насыщенную событиями, – что они себя чувствуют своеобразными героями «Шоу Трумана»?
Нет, это не так. Они по-другому видят мир. Вообще, это не я, а ребята ведут меня. Я иду за ними. Моя задача состоит только в том, чтобы стараться хорошо видеть, куда они ведут, и двигаться вместе с ними. Они те самые люди со свечой или с огненным сердцем, и за этими огоньками я и иду. Они открывают мне мир, в котором живут, я его хуже знаю, мне ведь не 42 и не 35. Они предсказывают многие вещи. Обо всем – о себе, о мире, я даже не все отваживаюсь впускать в фильм. Это трибуна для обычного человека, и мои герои ее используют сполна, они ею дорожат. В семь лет они этого еще не понимали, в 14 лет еще думали, что это игра отчасти. А вот начиная с 21 года стали понимать. Никогда не придумаешь этих слов, сказанных Леней, уехавшим в Израиль и считающим, что служба в армии – пропущенная молодость: «Лучше играйте в футбол, а не в автоматы». Что он сегодня, в пору нового израильского конфликта, обо всем этом скажет?
Меня потрясает трансформация героев. Антон – мальчик, родившийся с золотой ложкой во рту, выросший в Доме на набережной, внук человека, писавшего за Брежнева мемуары, из яростного либерала превращается на наших глазах в консерватора, человека, который дорожит покоем своих троих детей, который понимает, что цветная революция – это плохо.
И не только Антон. Что-то подобное пытается осознать Ладо, но в пятом цикле он все еще немного революционер. А вот Настя на мой вопрос «Становится ли с каждой революцией человек свободнее?» отвечает: «Это раскрепощение зверя». И я с ней согласен: ты вроде бы борешься за свободу, но в какой-то момент отпускаешь в себе зверя. Мои герои имеют право на эти слова: они жертвы этих цветных революций.
Знаете, кем была бы я в вашем фильме? Мальчиком Пашей из города Баку. Мы покинули охваченный огнем и кровью город в 1989-м, в разгар межнационального конфликта, но не жили, как семья Паши, в палаточном городке, а скитались по родственникам, и мне не надо объяснять тошнотворную суть этнических войн. Вы Пашу за прошедшие 28 лет так и не нашли?
На одной из премьер я выступил перед залом: «Есть же люди из разных ведомств – некоторые, может, как раз сейчас сидят в этом зале, я бы хотел обратиться за помощью. Вот был такой мальчик Паша из палаточного городка, раскинувшегося на Красной площади, мне бы хотелось его найти. Есть же люди, которые из этого палаточного городка, кто записывал фамилии, имена…» Через день ко мне – будто из ниоткуда – пришла фотография человека, которого зовут Павел. На снимке взрослый мужчина, и я очень хочу с ним встретиться. Он похож на «моего» Пашу. У меня к нему много вопросов. В первый фильм вошло не все его интервью. Если все совпадет – я буду очень рад его возвращению. Мы попробуем воссоздать его жизнь.
Про поцелуи на камеру и спираль времени
У вас же о каждом герое сняты десятки и даже сотни часов видео?
Общий видеоархив перевалил за две тысячи.
Как вы находите вот эту нить судьбы, которая ведет человека и связывает его с другим вашим героем, превращая простой рассказ в масштабное обобщение о судьбе поколения? Ведь в фильме удивительные логические связки, там выстреливает каждое оброненное в детстве слово – в будущем оно отзывается порой пугающим эхом. Эти бесконечные лестницы, которые скрепляют всех героев, эти часы, которые появляются то у одного, то у другого…
Вы хотите спросить, как я делаю монтаж? (Смеется.) Когда ты создаешь картину с многофигурной композицией, сталкиваешься со странностью: ты либо делаешь вагончики тем – первый, второй… и на третьем-четвертом вагончике внимание зрителя ослабевает. Такая вялая драматургия меня не устраивала, и я придумал спираль тем. Один человек появляется и в какой-то момент передает тему другому, появляются мосты. И вот из этих спиралей и вырастает осмысление явления, времени, обобщение. Это сложная конструкция.
Я оценила, как мексиканские часы в квартире братьев-близнецов Стаса и Дениса перетекли в мексиканское путешествие другого героя – Леонида, это не монтаж – это будто «судьбы скрещенье», как говорил Пастернак.
Мексиканские часы, если вы помните, еще и без стрелок были. И они оказались зловещим предсказанием судьбы братьев – завершением моста смерти. И когда моя героиня Рита входит в темный тоннель, а ее дочка убегает из него, это тоже знак будущей трагедии. Иногда мне кажется, что фильм живет уже своей жизнью и сценарий пишется где-то на небесах.
Вы мастер метафор, и они очень ранят…
Кто-то про нас говорит: «Док говорящих голов»… (Усмехается.)
Это точно не про вас. Как рождаются эти метафоры?
Сначала снимаем смысловые репортажи, потом их монтируем, вводим разговоры. То есть мы не от разговоров идем. Поступаем не как большинство журналистов – сначала текст, потом к нему приклеивается изображение. Мы не клеим, а создаем изображение и наполняем смыслами.
И все-таки дубли – как в игровом кино – есть? Леню вы заставили много раз нырять море – ради эффектности подводной картинки. Она действительно получилась невероятной красоты.
Нам нужен был кадр, чтоб он хорошо прыгнул, и самый лучший остался в картине. Но мы и пошутили сами над собой, показав эти дубли в фильме. И целуются герои у нас с дублями – несколько раз. Думаю, это приятные дубли.
Как вы преодолевали с этим проектом пандемию, сегодняшние трудности с пересечением границ? Как проникли в Мексику за своим героем – неприкаянным, вечно путешествующим Леней, эмигрировавшим семилетним из Свердловска в Израиль?
В Мексику ездила наша группа, где-то мы просили снимать, нанимали других людей, ставили перед ними четкие установки, кто-то снял лучше, кто-то хуже. Но интервью все равно брали мы.
О сакральных цифрах и горе от ума
Скажите, получив каждого из этих человечков в семь их лет, вы представляли, как сложится их судьба?
Я не оракул, но знаю даже по своим внукам, по своим детям, что в семь лет человек складывается абсолютно. Там уже есть характер – такой, какой будет. Дальше на него воздействует среда.
А до семи что воздействует?
Семья, няни. Неслучайно Пушкин все время вспоминал Арину Родионовну: она ведь не просто бабушкой странной была, а первой его учительницей. Она сформировала весь его сказочный мир – до семи лет. Так и складывается человечек, мы его лепим – и в семь лет он уже готов по характеру. А потом уже в 14, 21, 28 и 35 – в эти цифры символичные происходит огранка. 28 – полное воплощение: какой человек есть в этом возрасте, таким потом и будет.
Периоды в семь лет в нашем фильме имеют сакральное значение, это число обновления человека. 14 – это появление первой и единственной чистой любви, искренней. Потом будут вариации, добавится эротика, страсть. В 21 человек должен выбрать путь. Если он позже выбирает, ему уже сложнее, он задержался. А 35 – это лезвие между детством и взрослой жизнью.
В фильме ваша героиня Ася как раз говорит: «Как можно стоять на лезвии? Надо куда-то перешагнуть».
Ася – большая умница, питерская девочка, интеллигентная.
Хотя ничего в ней семилетней этого не предвещало: помню, как, раскачиваясь в кресле-качалке, она нахально заявляла: «Я не хочу и не буду жить в этой стране».
А в итоге живет в этой стране, очень любит Петербург и говорит: «Я хожу по плитам, под которыми лежат великие люди, но не по людям». Вот этому надо учиться нам всем. Ходить по истории. Но не давить людей, не уничтожать их. Ася много говорит в фильме важных вещей. Ей принадлежит фраза о том, что наш фильм – жестокий эксперимент. «Я хотела играть в преферанс, а со мной играли в дурака».
Она себя почувствовала объектом манипуляций, обманутой?
Думаю, отчасти. Она даже на какое-то время уходила из проекта, но в итоге приняла эту картину.
А кто-то из ребят играет на камеру, рисуется?
Обязательно, есть и чуть-чуть кокетства, и наигрыша – мы оставляем ровно столько, чтобы было смешно и интересно. Они не обижаются, потому что понимают, что это история не физиологии, а мысли человека.
Физиологически они тоже интересно меняются. Меня потряс, например, Альгис из Литвы, который сразу превратился в очень седого человека. Он не захотел с вами общаться в «35-летних»?
Альгис порядочный человек. Сложная обстановка, ему очень тяжело, он проходит испытания. Мы с ним большие друзья. Есть такие хорошие литовские ребята: крепкие семьянины, правильные люди, – вот он такой. Он ищет свой цветок папоротника. Верю, что найдет и вернется к нам.
Вы думаете, наши отношения со странами Прибалтики когда-нибудь потеплеют?
Когда-нибудь все оттает. Не может бесконечно длиться ненависть. Вы не застали этого периода, а я застал: была страшная война, на которой воевал и мой отец, прошли годы – и мы с немцами вдруг очень начали дружить, у нас были прекрасные взаимоотношения, обмен культур…
С Украиной так получится?
С Украиной сложнее, тяжелее и дольше будет. Но вот мы сейчас пытаемся с Грузией налаживать былые отношения, вроде надежда забрезжила.
С Чечней ведь получилось?
Чечня – все-таки составная часть России. Необходимо, необходимо искать возможности. Один из моих героев другого фильма в самый трудный момент написал такую фразу: «зло будет увеличиваться, но не зло победит зло, а только любовь».
Надо будет научиться любить друг друга, чтобы наступило то самое «потом», мы же все равно в одной коммунальной квартире живем – это уже не мое, а ваше поколение и ребят, которым 42, будет осуществлять. К сожалению, мы оставляем вам тяжелое наследство.
Меня поразила ваша героиня Катя. Казалось бы, вот ей судьба должна была дать все: вундеркинд, которая в семь лет разговаривала на иностранных языках, читала взрослые стихи, размышляла категориями «у меня нет друзей, у меня есть однопланетники». И именно она оказалась самой хрупкой, не совладала с новым временем, у нее даже физиологическая болезнь соответствующая – проблемы с позвоночником, как будто стержень сломался. Получается, что самым умным, интеллектуалам в эпоху перемен тяжелее всего?
Я бы сказал точнее: людям образованным. Проблемы горя от ума известны. Зыбкость появляется, ты боишься ошибиться, у тебя много вариантов развития жизни. Ты все время находишься в стрессовом состоянии – если ты не циник. Некоторые – особенно чувствительные – ломаются во времена циников, некоторые даже умирают. Но время циников заканчивается, мы уже 35 лет живем без Советского Союза, общество требует иного пути, пора, пора подумать о том, как облегчить жить человеку.
Моя героиня Катя изучает теорию хаоса и объясняет, что это такое. У нее самой на стене в квартире висят одновременно иконы и изображения нечисти. Сила этого проекта в том, что там все правда. Если бы в игровой картине придумать эпизод с такой стеной, посчитали бы, что режиссер слишком замысловатый человек и он все придумал. Там много-много таких вещей. Мы видим, как люди в течение жизни в зависимости от возраста заходят на темную сторону или на светлую. И мы не должны их осуждать. Вот я Катю не могу судить. В ней есть мощный заряд внутреннего покаяния, который мне, например, не дан. Я не так пронзительно в храме себя чувствую. Помните кадр с ней в храме? Это же не водичку мы ей на лицо для фильма капнули, это реальная слеза течет. Это не фальшь. Это степень душевной работы высочайшего уровня. Так может плакать человек, который… Вот я видел сильнейших мудрейших монахов, после разговора с которыми люди ничего сказать не могут, только слеза течет, – такая степень просветления.
«Прощай, Рита»
Трое ваших героев ушли из жизни, вы рассказываете об их гибели в «35-летних». Механизм саморазрушения был запущен уже в детстве?
Нет, не в детстве – думаю, после 21 года. Они боролись с собой, просто одна чаша весов перевесила другую. Но я не считаю, что только они виноваты. Они не пережили этот эксперимент, который проводила страна. Трудно сразу из социалистического вакуума войти в жесткую конкуренцию и жестокие взаимоотношения.
Мы слишком много испытаний бросили на наших людей, не было постепенности, взяли и очень сильно их нагрузили. Почему-то мы в России решили, что над людьми можно проводить эксперименты.
Сначала в 1917-м провернули один, потом еще и еще раз… Есть страны, которые не идут по такому пути, которые делают более тонкую работу – стамесками. А у нас к топорам привыкли. Думаю – хватит. Сейчас самое время вспомнить о стамесках, мы больше не сможем перенести опытов.
Эти вот ребята, которые пошли в школу в 1991-м – пору экономической и идеологической революции, просто боролись за свое существование. Это был слишком жесткий эксперимент над ними, учиненный людьми с топорами, и я, взрослый человек, в нем тоже участвовал. Мы виноваты в смертях этих ребят: Стаса, Дениса, Риты…
Вы деликатничаете и не называете в фильме причину их смертей. Почему? Это наркотики, суициды?
Я не должен быть судьей. Я должен проводить моего героя, расстаться с ним, попрощаться. Там все понятно: имеющий уши да услышит. Понимаю, сейчас время фильмов, когда тебе все разжевывают и примитивным языком рассказывают, это не мой метод. Совокупность того, что происходит с человеком, приводит или не приводит к ранней смерти. Мы знаем людей с недостатками и разными особенностями, они могут прожить и до 70 лет. А другие… Там как будто все обстоятельства складываются против… Часто это случается с очень искренними людьми. Мои ребята были именно такими.
Как вы переживаете их уход?
Тяжело. Смерть Риты – буквально физически тяжело. Я снимал эпизод прощания с ней на Байкале, в минус 38. Происходило много мистического. Мы не могли найти ее могилу. Вдруг появилась собака, которая принялась дергать и оттаскивать венки – так нам открылась могила Риты. Меня кто-то уже упрекнул, что я надрессировал эту собаку. Но это неправда. Собака появилась из ниоткуда, и это удивительно, потому что эти животные сопровождали Риту всю ее короткую жизнь, – это в разных частях фильма зафиксировано.
И когда я наконец увидел могилу Риты, у меня вытекла слеза. И замерзла. На роговице. У меня начались проблемы со зрением, я его начал терять, была цепь операций, огромное количество…
Недавно я снова побывал на Байкале. Пришел проведать Риту, взял цветы. Было солнце. И вдруг пошел дождь. И зазвонил колокол – там есть дальняя церковь, где-то далеко выла собака. И вот пока я был на могиле – шел дождь, а когда решил уходить, вдруг с неба стали падать такие крупные капли. И я понял: наверное, мы так прощаемся, проливая вот эти слезы-капли, ведь неизвестно, буду ли я еще у нее когда-нибудь. Я посмотрел на небо и сказал: «Ну все, до свидания».
Вам не кажется, что самая счастливая судьба – это самая скучная, лишенная событий?
Мы не знаем, куда дальше судьба развернется. Есть в проекте такая героиня – Таня, над которой всегда все смеялись и говорили: «Ой, какая она сытая, какая она довольная». И как у нее развернулась судьба? Как непросто ей в 35: развод, тяжелая авария… Жизнь – это не движение по рельсам. Ты идешь по дороге, а вокруг тебя все снует, носится, движется. И как не угодить под каток, как объехать сложный поворот, увернуться от лобового столкновения?
Вы своих героев до какого возраста планируете довести?
По задумке, надо бы показать всю жизнь человека – до 70 лет. Тарковский мечтал о таком. Мои герои живут в России, Грузии, США, Литве, Израиле, Киргизии – странах, переживающих катаклизмы, и они на героев влияют. Понятное дело, что дальше будет снимать группа молодых. Мне бы хватило сил на следующий фильм – про 42-летних.
Продолжат в том числе и ваши дочери-документалисты Ангелина Ашман и Мария Финкельштейн?
Я не могу этого утверждать. Это будет группа людей, которые способны отдать два года жизни на проект. Не делать ничего параллельно, потому что это невозможно.
Послесловие
На ММКФ пятая часть вашего цикла показывалась в «параллели» с другим доком – «Записными книжками» Александра Сокурова. Это спор, диалог?
Александр Николаевич создал проект про советский период. У него фильм заканчивается приходом Ельцина, он сидит и как будто смотрит на страну. Я сделал про постсоветский период – про то, что было при Ельцине и дальше. Сделал про то, что мы называем демократией, которую кто-то ждал, кто-то нет, но определенно все по-другому ее видели. Демократия имеет много ипостасей. Многие римские императоры тоже были избраны – и чем это закончилось?! Я желаю нам такого времени, когда и власть, и люди будут заодно и вместе станут преодолевать трудности.
Не могу не спросить. Мы беседуем в вашем кабинете о времени, перед нами стена, увешанная портретами очень разных людей: как раз упомянутого Александра Сокурова, Никиты и Сергея Михалковых, Юрия Шевчука… Как они – такие разные – уживаются в вашем мире?
Я живу в России. И всегда буду жить только тут. И эти люди живут в России, хотя кто-то из них уже и не живет. Нравится нам это или не нравится, но Юрий Шевчук – поэт поколения. И его стихи являются поэтическим отражением чувств и мыслей моего поколения. У каждого художника, в том числе и у режиссеров, случаются в биографии шероховатости. Творческие люди без шероховатостей у меня вызывают подозрения. Не может писатель все время быть любим властью. Это было бы странно. Это означало бы, что он пишет такое, что никто не читает. В том числе и власть. Мне симпатичнее все-таки Булгаков, которого не любили, ругали, но все обсуждали, и Сталин его читал. Это полезно вообще любой власти – читать.
Цикл «Рожденные в СССР» в пяти частях представлен на платформе «Смотрим»
Заглавное фото: Сергей Мирошниченко, Belkin Alexey/news.ru/Global Look Press. Фото: личный архив Сергея Мирошниченко, пресс-службы фестиваля «Докер» и ММКФ, Илона Егиазарова.
