Права на телепоказ проекта приобрел канал РЕН ТВ. Павел Лунгин – режиссер историй про глубокие смыслы, о чем бы он ни снимал – получается про всех нас и немного про него. В его большой документальной картине о Петре Мамонове, как говорит сам автор, показана «дуга жизни русского человека»: музыкант, рвущий форматы и шаблоны, человек «античного бесстыдства», хулиган, бузотер, получивший в одной из драк удар напильником рядом с сердцем, ловелас, которому женщины отдавались на кукурузном поле и которые сбегали к нему после первой брачной ночи с другим мужчиной, вдруг превращается в отшельника. Человека, «в каждом атоме которого любовь». Та же «дуга» интересует Лунгина и в новой работе «Лермонтов». Как уживались в великом поэте темная и светлые силы, какая побеждала и как часто он смотрел в небо? На все эти вопросы режиссер отвечает в нашем интервью.
Павел Семенович, вы много говорите о том, что мы живем в эпоху целлулоидного кино. Мы недавно с вами виделись на фестивале «Маяк», где вы не только посещали каждый показ, но и комментировали работы авторов. Разве этот Фестиваль актуального российского кино не доказывает, что рождается новое, интересное кинопоколение, пытающееся осмыслить время?
Ну, в целлулоидное время люди снимают целлулоидное кино. Но всегда попадаются драгоценные камни. Мы ищем их, это важно. Сам образ маяка соответствует цели этого фестиваля, потому что сейчас много потерянных молодых режиссеров, которые как лодочки в темном море плывут в разные стороны в поисках жанра, выразительности.
Они мечутся между деньгами и желанием снять шедевры, сами не знают, чего хотят.
В этом смысле свет «Маяка» должен придать им направление, это хорошее название. Я не люблю раздавать оценки, но увиденный на фестивале, например, фильм «Голем» Саши Котта не может не произвести впечатления. Я просто раздавлен им. Этот фильм ведь не про холокост, он занимается вечными проблемами. Отчего в мире существует зло? Никто этого не понимает до конца. И религия до конца не объясняет. Как будто бы оно существовало всегда и было изначально. А может, наоборот, мы породили его?
Есть сегодня фильмы, которые пытаются просто быть куском приятного проведения времени. А есть фильмы, которые пытаются говорить о бедах человеческих. Фильм ведь определяется внутренней правдой. Даже в самом безумном фантастическом кино – если есть правда характера, правда рук, правда лиц, правда актеров, оно уже интересно. Ну разве люди делают фильмы, чтобы понравиться?
Мне кажется, что у некоторых фильмов есть миссия: они появляются в нужное время, чтобы зафиксировать то, что происходит с человечеством именно в этот момент. Вот ваш «Остров» – из таких, я помню свои ощущения.
«Остров» был снят для людей, которые испытали стыд.
Сейчас был повторный показ в прокате, и фильм не вызвал ажиотажа. Люди перестали испытывать стыд?
Ну, во-первых, многие фильм знают, его все время гоняют по телевизору ни для кого. Я не знаю цифр, но картину не очень, честно говоря, и прокатывали, как-то вполноги, не было настоящего усилия. Но и люди перестали испытывать стыд, да. Я поймал «Островом» последнюю волну. А вы тоже так чувствуете?
Да. Это страшно?
Это реальность.
Ваш новый проект – документальный фильм «Четыре жизни Петра Мамонова» – частично тоже про стыд. Вы представляете четыре портрета музыканта. Я верю в бродягу, верю в рок-н-ролльщика, актера. А вот ипостась старца не была ли очередной маской?
В том-то и дело, что у него вообще не было масок. Сила Мамонова в его чрезвычайной, патологической искренности. Он говорил: «Я плохой. Я хочу быть крутым, я ищу кайфа». И он словил тот самый кайф, о котором мечтал, – от религии. Понимаете, для него жизнь была очень болезненной. Общение с людьми болезненно, он действительно был одиноким человеком. Когда мы снимали «Царя», он не мог жить в гостинице с группой, ему снимали отдельную квартиру.
Он пришел в церковь, потому что надеялся, что она ему поможет остановиться в саморазрушении, что он перестанет пить. Он понимал, что заходит слишком далеко. Бог – высшее существо. От высшего он мог принять волю и запрет.
Больше ни от кого?
На земле не было никого, кто мог бы Мамонову сказать: «Встань, сядь, иди». Он пришел к Богу как к какой-то ограничивающей силе, а потом вдруг открыл там невероятный кайф. Это было обезболивание, которого он искал, лекарство вот от этой боли, которая сопровождала его всю жизнь. И вдруг он его нашел в Боге – отсюда эта его улыбка, потому что было уже не больно. Там любовь, там в каждом атоме любовь.
А почему он не смог обрести любовь раньше? Надо было дойти до определенной стадии падения, стать абсолютным грешником?
Он не был абсолютным грешником. Вот «Голем» – фильм «Маяка», который мы с вами видели, про грешников. Разве Мамонов такой? Он не смог бы никого убить. Он скорее бился и задыхался в протесте против этой жизни, но никому не желал и не делал зла.
Ну а предательство группы? Когда из-за его эгоизма «Звуки Му» лишились 10-летнего контракта с Warner Music и мировых туров?
А вы видели художников-неэгоистов? Он сказал: «Вы мне надоели. Я хочу по-другому». Вы думаете, какой-нибудь Моцарт или Бетховен так не поступал? Говорили: я только с этим оркестром буду до конца жизни играть? Нет. Это его линия расширения, он пытался охватить больше и шире. Но вот то, что с ним произошло в финале, – это единственный случай реального преображения, случившийся на моих глазах. Религия же – как увеличительное стекло: если ты добрый, она делает тебя более добрым; если ты злой, она делает тебя более злым. Он так и остался на «Острове».
Если злой человек уходит в религию, он становится еще более злым?
Конечно. Он становится ханжой, начинает запрещать, командовать, осуждать. Вы не думали об этом?
Интересная мысль, я подумаю.
Да, оригинальная. (Улыбается.) И вот Мамонов – единственный человек, который у меня на глазах преобразился, у него как будто состав души изменился. Я такого больше нигде не видел.
Есть в сегодняшней нашей культурной среде фигуры ему равные?
Нет. По-моему, нет, не знаю. Мы жили во время, когда были какие-то маяки, понимаете? У нас был Тарковский, были Герман, Элем Климов, были люди, так сказать, не смирившиеся. Были Окуджава, Высоцкий – разные какие-то большие огни. Были писатели, мы все еще тогда читали стихи, сейчас их никто не читает. Над нами еще витал образ Пастернака. Его стихи волновали, а сейчас… Я уже говорил: лодочки блуждают в темном море. Сейчас я не вижу никого подобного.
Ну а вы? Не хотите на пьедестал морального авторитета?
Ой, нет, дайте умереть спокойно. (Смеется.) Я к себе иронически отношусь, знаю себя насквозь.
Ну вот так и происходит: вы, другой, третий не хотите, сдаете позиции, поэтому никого и нет.
Я не лгу все-таки. Не продаюсь откровенно.
А вам не кажется, что все эти фигуры рождались в периоды запретов, в «вегетарианские времена» их не возникало?
Это большой вопрос. Воры в законе действительно впервые появились в тюрьме, они ведь тоже моральные авторитеты. Наверное, если нет давления, нет и сопротивления. Если нет этого внешнего ужаса, то, может быть, эти люди и не вырастают, а превращаются в кучку бухгалтеров.
Я вот, знаете, на что обратил внимание? Что люди в кино ходить почти перестали, мало, плохо ходят.
Ну, «Чебурашки»-то миллиарды собирают.
Кассу «Чебурашкам» делают дети, которые пинками гонят на сеансы мам, пап, бабушек. Но люди снова ходят в театры, их появилось множество: маленьких театров на 50 человек, на 100… Кажется, наша интеллигенция стала вырабатывать какую-то слизь… Защищаться от времени. Появляются маленькие какие-то поэтические клубы, есть кафе, где, как мне рассказали, собираются какие-то никчемные люди раз в неделю и каждый рассказывает свою историю о смерти. И это может быть путь, идя по которому мы создадим опять вот этот феномен удивительный, который назывался «советская интеллигенция». Интеллигент, конечно, и слабый, и противный, и такой, и сякой, но ничего лучше все-таки нет.
На «Маяке» многие авторы упоминали в качестве референсов «Полеты во сне и наяву» – фильм, который я не очень люблю, – как бы про рефлексирующего человека, интеллигента…
Согласен, я тоже не люблю. Ты пересмотри сначала этот фильм – и поймешь, что твоя картина никакого к нему отношения не имеет. Я не считаю «Полеты» эпохальным фильмом, который отметил меня своей силой. Это вечная история лишнего человека, так сказать, полу-Обломова – полукомсомольца.
Человек поступка вам более симпатичен?
Когда я преподаю, всегда говорю, что характер делается поступками. Характер состоит не из слов, а из поступков – и это представляет художественный интерес.
Поэтому, собственно, и Мамонов? Почему именно сейчас вы решили снять кино о нем, ведь вы длинную жизнь с ним сотрудничали и дружили?
Видите вот эту стену (показывает на стену с фальшпанелями. – Прим. ред.) – и где-то тут, в одном из этих прямоугольников, есть дверь. Ты никогда не знаешь, в какую войти. Ты стоишь, потом начинаешь толкать. Вдруг дверь отворяется, и ты входишь туда – и тебе вдруг что-то начинает открываться. Не надо пытаться все объяснить. Мамонов – загадочный, таинственный человек из XIV века, который почему-то оказался вдруг в нашей жизни.
Лермонтов тоже? Поэтому и снимаете свой фильм о нем?
Лермонтов тоже окутан тайной. В его душе боролись темное и светлое, это, собственно, и станет главным внутренним содержанием картины. Его жизнь полна приключений: в 23 года был арестован за стихотворение «На смерть поэта», сослан в действующую армию на Кавказ, две дуэли, смерть… Все это произошло в течение четырех лет – напряженнейшая жизнь, предельное внутреннее наполнение, борьба теневой и светлой сторон.
Вы разобрались, какая из них побеждала? Человек, который рисует свою любимую девушку Варю Лопухину в образе Мадонны и одновременно пишет поэму «Демон»…
Его религиозность была очень скрытой, очень внутренней. Есть несколько высочайших религиозных стихов, которые говорят, как глубоко он проникал в смысл веры. Например, его «Молитва»: «В минуту жизни трудную теснится ль в сердце грусть, одну молитву чудную твержу я наизусть»… Но известно также, что он был зол, что плохо обращался с женщинами, жестоко – со своими друзьями.
Я ввел в фильм некоего героя – Темного человека, с которым он борется и иногда побеждает.
Знаю, фильм Бакура Бакурадзе о Лермонтове вам нравится.
Да, но он про последний день жизни поэта и во многом фильм о Бакуре. Я же попытаюсь снять про несколько глав жизни Лермонтова.
Как вы думаете, эта мизантропия, женоненавистничество рождены из детской травмы, из-за бабушки?
Конечно, он было дико травмирован с детства: в три года потерял маму, бабушка отсудила его у отца, заплатив тому огромные деньги, – только бы он не появлялся в жизни сына. Она пошла с маленьким Мишей и сожгла дом, в котором жила мать Лермонтова Мария Михайловна. Этот огонь сопровождал его всю жизнь – первые демоны вылетели именно из этого пламени. Но объяснять все только деспотизмом бабушки? Это упрощение. У многих людей детские травмы, и бабушка есть почти у каждого, но только он один-единственный такой. В нем много тайны.
Есть несколько точек зрения на события его гибели. Существует гипотеза, что он узнал о заговоре западных спецслужб и их контрабандной поставке оружия на Кавказ – и его убили. Еще есть версия, что поэты, понимая, что творчество заканчивается, сами кидаются под пулю, лезут в петлю, разрушают себя наркотиками – как Маяковский, Есенин, Высоцкий…
Думаю, это глубокое непонимание сути творческой личности, потому что творчество никуда не уходит никогда. Лермонтов был полон творческих сил. Сравнивать Лермонтова с Маяковским совершенно неправомерно. Как я буду показывать дуэль? Тоже как борьбу с Темным человеком.
Мартынов у вас жертва или орудие рока?
Мартынов сам мучился, переживал, но все-таки выстрелил. Этот выстрел – направленный – был, он не выстрелил в воздух. Трагедия была предвосхищена – в «Герое нашего времени», только наоборот: там Печорин убил Грушницкого.
У вас не было соблазна снять истерн? Все-таки Лермонтов на Кавказе – это драки, пьянки, дуэли, бретерство…
В его жизни были разные главы, как и в жизни многих людей. Кавказская глава – отважная, его стихотворение «Валерик» все это отражает, он был представлен к именному оружию за храбрость в бою, но не получил, потому что все-таки находился в ссылке. Это был период огромного интереса Лермонтова к жизни: с одной стороны, хрупкость внутренняя, душевная ранимость, поэзия – с другой, брутальное окружение, кровь, война. Он лично был очень храбр, у него была своя сотня разведчиков, сводная группа из отчаянных казаков, перешедших на сторону горцев, он возглавлял ее, говорил по-чеченски (тогда этот язык называли «татарским»)…
Но делать из судьбы Лермонтова истерн – неправильно. Есть обертка, в которую надо уложить его поиск и Бога, и смысла жизни, и его увлечения математикой, звездами, и того, как много он писал о светиле и как много смотрел в небо.
Поэт в России (да и не только в ней) вообще обречен?
Поэт обречен в том смысле, в каком у него есть частица пророческого дара. Он слышит то, чего не слышат другие люди, и чем ближе он к пророку, тем он обреченнее.
Хаски в роли Лермонтова у вас не случаен?
Он очень хорош в парике и усах – чистый Лермонтов. Поэта может играть только поэт, а Хаски настоящий поэт, он для меня не рэпер. Он тоже человек, состоящий из противоречий, и он будет не играть, а жить в кадре.
Смотрите фильм «Четыре жизни Петра Мамонова» в кинотеатрах с 22 октября.
Заглавное фото: Павел Лунгин, Геннадий Авраменко / «Окно в Европу». Фото: личный архив, Ирина Бужор, пресс-служба фестиваля «Маяк»
