1 сентября у Андрея Золотарёва был двойной праздник: он отметил день рождения, а в кинотеатре «Октябрь» прошла премьера сериала «Трудно быть богом», в который Андрей Христофович вложил немало труда. Мы поговорили с человеком, не появляющимся на публике без ноутбука, о работе над сериалом по повести Стругацких, его отношении к профессии и людях, создающих кино.
Андрей, «Трудно быть богом» сравнивают и с «Дюной», и с «Игрой престолов». А когда вы работали над сценарием, какие у вас были референсы?
Когда мы начинали писать, не знали, кто и где это будет снимать. Я писал так, как мне казалось, это должно выглядеть, с четким ощущением, что найти столько средств, чтобы все это поднять, технически невозможно. На каком-то этапе даже думал, что это будет анимация, потому что не представлял, как это можно снять. Это очень сложная история, очень тяжелая, очень дорогая.
В какой-то момент возник Иран как место для съемок, и это начало диктовать условия. Дело не в том, что мы ориентировались на какой-то фильм или сериал. Мы поймали абсолютно уникальный ландшафт, где до нас не снималось такое масштабное кино. Это с ума сойти какой масштаб и обалдеть какие декорации.
Вы же были на съемках в Иране. Какое у вас самое сильное впечатление от поездки, не считая эвакуации?
Декорации. Там открывался вид с горы, на нее нужно было забраться, и вдруг перед тобой появляется город: странный, средневековый, с глиняными постройками, но при этом живой, наполненный, там есть все, что должно быть в городе. И он простирается покуда тебе хватает глаз, чтобы его видеть. Возникает полное ощущение, что ты переместился во времени.
Читайте также: Съемочная группа «Трудно быть богом» спаслась из Ирана
О непослушных персонажах
Вы говорили, что сценарий «Трудно быть богом» продолжает переписываться до самой премьеры. Когда вы вносили последнюю правку?
Сегодня. Все хорошие сценарии так переписываются. Я не работал ни на одном большом проекте, где сценарий, что называется, «локнулся» (от английского to lock, означающего «запереть», «зафиксировать». – Прим. ред.). Когда мы говорим, что сценарий залочен, это формальная версия для цехов, которые на ее основе принимают решения о пошиве костюмов, строительстве декораций. Для них сценарий залочен, но для нас – нет, мы продолжаем менять в нем детали и дотачиваем его до самой премьеры, а иногда и после нее, так тоже бывает. И это нормально.
Если где-то сказали «окей, у нас гениальная история, мы в ней больше ничего не трогаем и не меняем» – скорее всего, это очень самоуверенные продюсеры или у них уже нет сил что-то менять.
Значит, теоретически мы можем получить альтернативный финал «Трудно быть богом», как это было со «Словом пацана»?
Только если кто-то сольет с монтажного стола последнюю серию «Трудно быть богом».
Сколько в ключевых персонажах сериала от Стругацких, а сколько – от вас?
Я настолько с ними сроднился, что у меня уже возникает какой-то эффект Манделы (когнитивный феномен, при котором возникает ложное воспоминание о событии, факте или детали, на самом деле не происходивших. – Прим. ред.). Я в какой-то момент начинаю думать, что этот персонаж был у Стругацких, а его там нет. Или бывает, что в книге он был, а я считаю, будто сам его придумал и сюда привел. Я очень много читал и повесть «Трудно быть богом», и свой текст, и в памяти все начинает путаться. Но если говорить о действующих персонажах, которых я придумал, о тех, кто важен для истории и влияет на эту конструкцию, то это дон Куб, дона Кондор в исполнении прекрасной Равшаны Курковой, посол Ирукана и два персонажа из Соана.
В сериале «Трудно быть богом» много эффектных экшен-сцен. Вы прописывали их детально или оставляли на откуп постановщикам трюков?
Если для сюжета важно, что Румата вот так ударил этого стражника, а дон Кондор это как-то прокомментировал, я прописываю это в сценарии. Если неважно, рукой он ударил или ногой, это остается на откуп режиссеру. Не только каскадеры принимают эти решения. Любая драка, особенно в таком сложнопостановочном костюмном кино, – многоступенчатый процесс. Сперва они примерно прикидывают, каким образом это происходит. Потом приезжают на репетиционную базу, пытаются это построить. Это никогда не получается так, как вы задумали. Оно выглядит либо слишком картинно и неестественно, либо, наоборот, слишком просто. И дальше начинаются поиски баланса и идеального решения вместе с режиссером, операторами, каскадерами, осветителями.
Во всем, что касается драк, сценарист принимает минимальное участие. В остальном я эксперт везде и все время туда лезу.
В вашей истории люди Полудня заметно более приземленные и циничные, нежели у Стругацких.
Да, нам было важно рассказать о сотрудниках Института истории как о людях. Они возомнили себя богами и решили, что имеют право учить других, но тем не менее остаются людьми. И когда они сталкиваются с вызовами, с которыми еще не встречалась их цивилизация, эта культурная шелуха слетает и оказывается, что они просто люди, а не боги. Именно поэтому я не стал делать историю об абсолютно «белых» ребятах, которые всегда выбирают правильный путь.
В первоисточнике такое происходит с доном Кондором, который так долго носит маску, что она приросла к лицу. И у вас он тоже мыслит как арканарец.
Все побочные линии в нашей конструкции вдохновлены самими Стругацкими. У нас есть линия Ваги Колесо (крестный отец арканарского преступного мира. – Прим. ред.), и он в какой-то момент оказывается среди людей Полудня. И это продиктовано одной строчкой у Стругацких, которые задавались вопросом, а что было бы, если бы этот паук попал в современное общество. Так и с доном Кондором: были размышления авторов, и они подтолкнули нас сделать тот поворот, который вы увидите в первой серии, и зайти дальше.
И линию с отцом Руматы вы ввели, чтобы сделать его более человечным и дать ему дополнительную мотивацию?
В какой-то мере да, но это вопрос технологии и подхода. Я не руководствуюсь необходимостью что-то добавить, чтобы у персонажа появилась мотивация или ушла мотивация. Это скорее интуитивное действие, по итогам которого я уже оцениваю, получился характер или нет.
У Стругацких в «Трудно быть богом» слабо прописаны женские персонажи…
Наверное, «слабо» – это все же не совсем правильное слово. «Томная женщина курит в углу тонкую сигарету» – это типичный женский персонаж у Стругацких. Но вот дона Окана хорошо у них выписана, это редкий случай, когда у Стругацких есть активно действующая женщина. Хотя она не так долго действовала.
Мне казалось, что она нужна, только чтобы показать неудачу Руматы.
Это мы с вами прочитали и рассуждаем, для чего она была нужна. Но с позиции автора я могу вам сказать, что хороший автор никогда героя под попку не подталкивает, не показывает ему, куда нужно идти, и не говорит ему делать то, для чего он предназначен. Герой, который существует как функция, – это признак плохого романа. В хорошем произведении автор придумывает обстоятельства, а герой действует так, как только он может действовать. И чем лучше он придуман, тем естественнее он действует в этих обстоятельствах. И как раз Стругацкие меня подкупают тем, что я верю во всех этих персонажей.
А ваши персонажи часто удивляют вас своими поступками?
Постоянно. Они все время идут не туда. Мы строим какие-то планы, пишем синопсисы, потом приходит какой-то помощник продюсера, требует поэпизодник. А ты понимаешь, что это вообще никому не нужно, потому что в итоге, когда герои заговорят, у них появятся свои идеи, мысли, действия, они точно пойдут не туда. Ни разу у меня не было, чтобы я написал поэпизодник, а потом герой, родившись, сделал бы то, что я от него хотел. Это так не работает. Так не может быть, иначе он неживой.
Но как вы, мужчина, прописываете женских персонажей?
Я не думаю, что качество прописывания персонажей зависит от гендера автора. Толстой же как-то «Анну Каренину» написал, справился. Это связано не с гендером автора, а с его интересом к персонажу, к обстоятельствам.
О чем для вас в глобальном смысле эта повесть Стругацких?
О гордыне. О падении Вавилонской башни. О том, что мы в своем убеждении, что мы самые чистые, светлые и лучше всех понимаем добро и зло, очень часто ошибаемся.
Современные зрители могут расценивать этот сериал как предупреждение? Или вы не транслировали такие идеи?
Я далек от мысли что-либо транслировать. Мне кажется, это крайне глупо для автора. У меня есть ощущение, что если я попытаюсь транслировать какие-то смыслы, которые мне кажутся важными, и это станет главным в моем творчестве, то будет казаться, что я свысока рассказываю, как людям надо жить. Я сам стану каким-то странным наблюдателем от Института истории, который приходит и говорит, что сейчас всех научит, как правильно. Я так не хочу.
О Безрукове, Кологривом и «страшном» Бондарчуке
Роль дона Кондора значительно расширена по сравнению с первоисточником. Вы не боялись, что харизматичный Сергей Безруков просто затмит главного героя, которого играет незнакомый российскому зрителю серб Александар Радойичич?
Мне кажется, они классная пара. Опасения, конечно, были. Сергей Витальевич – великий артист. В любом проекте, если это что-то вроде бадди-муви и он должен с кем-то вместе постоянно находиться в кадре, он своего партнера затмевает. Но нужно смотреть на результат.
Взять Сашу Радойичича на главную роль – это риск, но он сделал потрясающие пробы. Он нравится женской аудитории и нравится нам как классный, брутальный и в то же время трогательный, подключающий к себе персонаж. Саша – это светлый и чистый Румата, который в первый раз попадает в этот страшный мир. Так что я считаю, что затмения не произошло. У нас в сериале есть затмения, но они к Безрукову не имеют отношения.
Вам повезло, в проектах по вашим сценариям снимаются топовые актеры.
Это правда, но порой они и становятся топовыми после того, как в них снялись. (Смеется.) Бывает по-разному. Мне кажется, мы существуем в симбиозе.
Никита Кологривый поднялся на «Слове пацана», а теперь сыграл в «Трудно быть богом» барона Пампу.
Да, и это прекрасный Пампа. Притом что он ужасающе не соответствует физическим параметрам исходного Пампы. Я сначала подумал, что это очень странное решение, а потом увидел пробы. Если на любого нашего актера надеть доспехи, средневековые или из чуть более поздней эпохи, то как ни поверни, получается «Графиня де Монсоро»: русское лицо в странном костюме, при шпаге или при мече. А у Никиты удивительная органика. Он в этой роли показывает поразительный переход от яростной комедии к трогательной драме, когда в конце до слез его жаль.
Да, я представлял себе барона Пампу эдаким Портосом.
А это он и есть, Стругацкие его буквально списывали с Портоса. С другой стороны, они же изначально и хотели писать какую-то легкую историю. У них не было задачи так глубоко копать, как они копнули. Это тот случай, когда произведение больше авторов и исходный замысел перешел в нечто более глубокое. А Портос так и остался, это атавизм.
Не просто остался, а стал одним из самых ярких персонажей и в повести, и в экранизациях.
Он такой яркий потому, что он выбивается. Представьте себе, если бы мы персонажа из «Понедельника начинается в субботу» перенесли в «Трудно быть богом». Он бы выделялся по причине своей гротескности. Уникальность Пампы в том, что это персонаж из другого жанра. И когда такой персонаж один, это очень классно. Если бы их было пять, это бы не работало.
Когда вы писали дона Куба, вы уже знали, что его будет играть Фёдор Бондарчук? Роль писалась под него?
Нет, но узнал еще до того, как сценарий был закончен. Это был результат полноценных проб с режиссером. Не было такого, что мы однозначно решили: Фёдор Сергеевич – дон Куб, хотя мы и надеялись, что такое возможно.
В интервью с главным редактором DOC.ru Илоной Егиазаровой вы называли Фёдора Бондарчука «невероятно опасным человеком», и дон Куб в самом деле производит такое впечатление, особенно в полных доспехах.
Так он страшный! (Смеется.) Я довольно давно знаю Фёдора Сергеевича, и он очень добрый человек. Но каким-то образом он умеет перевоплощаться в лютых антагонистов. И там, где мы можем использовать его как антагониста, там мы стараемся это делать. Один раз мы допустили большую ошибку: в «Призраке» мы зачем-то взяли его на протагониста, и он сыграл человека, который становится очень хорошим, очень светлым, очень классным.
Больше мы эту ошибку, конечно, не совершаем. В «Спутнике» он очень злой и неприятный сотрудник спецслужб, в «Буратино» он – жуткий Карабас, а в «Трудно быть богом» он – дон Куб. Я не могу сказать, что это злой человек, но он точно не простой и точно не добрый.
А как же «Повелитель ветра»?
Хорошо, вы меня поймали.
А в «Сто лет тому вперед» Фёдор Бондарчук стал голосом робота Вертера.
У нас будет продолжение «Ста лет тому вперед», еще есть шанс, что Фёдор Сергеевич преобразит Вертера. (Смеется.)
К слову о фильме «Сто лет тому вперед», над которым вы тоже работали. В каком будущем вы бы хотели жить: как у Стругацких или как у Булычева?
Я просто не верю в будущее Булычева. Мне бы очень хотелось, чтобы оно могло таким быть. Но в Стругацких я верю больше при всей их наивности. Вообще, советская фантастика очень наивна и при этом реалистична, удивительное сочетание. Наверное, я больше верю в будущее Стругацких, потому что они все время ставят нас перед какой-то проблематикой человечества против энтропии. И эта проблематика мне очень близка и понятна. Булычев более бытовой, он в большей степени занят развлечением.
О недооцененности Стругацких, любимых экранизациях и «13 клинической»
В каком возрасте вы познакомились с книгами Стругацких?
Где-то лет в девять. Кажется, это были «Стажеры» или какая-то еще из их ранних работ. Вряд ли я тогда что-то осознанно понял. А потом в какой-то момент я начал читать «Малыша» и после него уже не останавливался. Это был чистый восторг. Я по-прежнему являюсь фанатом Стругацких, мне очень нравится, как они пишут. Мне нравится, что это интуитивное творчество, они неструктурные, не блюдут форму. У них есть какое-то событие, явление, парадокс, который их вдохновляет, и они из этой вещи создают целый мир. Как это было с «Пикником на обочине», когда они увидели, как кто-то разбросал мусор возле дороги, и из этого родилось новое произведение.
Я примерно раз в пять лет перечитываю вещи, которые для меня важны: «Град обреченный», «Пикник на обочине», «Трудно быть богом». И каждый раз в полном восторге и хочу увидеть экранизацию. Когда пошли слухи, что наши западные коллеги экранизируют «Пикник на обочине», мне было очень интересно. Не знаю, что сейчас с этим проектом, но сам факт важен. Стругацкие – международно недооцененные авторы. У всего мира отсутствует понимание, что такое советская фантастика. А это одни из лучших образцов мировой фантастики.
Что еще из Стругацких вы хотели бы экранизировать?
«Пикник на обочине» и «Град обреченный».
Читайте также: Вышел первый трейлер фильма «Отель “У погибшего альпиниста”»
А почему не «Понедельник начинается в субботу», над ним же проще работать?
Проще – не значит лучше. И как мне кажется, «Чародеи» с этим уже вполне неплохо справились. Это не экранизация, а произведение по мотивам, но как развлечение оно работает. «Понедельник начинается в субботу» – в определенном роде сатира. В подростковом возрасте я ухахатывался над персонажами книги, и до сих пор в моем вокабуляре остались все эти люди и нелюди, но я не могу сказать, что сейчас меня это эмоционально как-то трогает. И нечто подобное я уже сделал: у меня была «13 клиническая», которая в какой-то степени вдохновлена книгой «Понедельник начинается в субботу».
Кстати, а какова судьба «13 клинической»? Есть ли у нас надежда увидеть продолжение? Данила Козловский ведь снова в игре.
Когда я начинал эту историю, я был так самоуверен, так верил в этот проект, что мне казалось, что мы его совершенно точно будем развивать вглубь. У нас прописаны три времени, два из них мы уже показали. Мы можем сделать продолжение с Данилой Валерьевичем Козловским, можем снять полностью оригинальную историю о «13 клинической», где нет почти никого из персонажей, которых мы знаем. И есть еще продолжение второго сезона, про прошлое. Теоретически мы когда-нибудь можем к этому вернуться, но для этого в работе должен быть заинтересован «Иви», потому что права у них.
Не представляю, как можно перенести на экраны «Град обреченный», не уходя в артхаус или не снимая сильно по мотивам.
Мне кажется, не нужно себя ограничивать в плане «сильно по мотивам» или «не сильно по мотивам». Нужно понять, что конкретно в этой книге вдохновляет, и попытаться двигаться так же, как двигались авторы, от малого к большому. Мы берем внутри первоисточника событие, которым вдохновляемся, и дальше думаем, что мы с этим делаем. Куда мог бы пойти герой, если бы попал в такие обстоятельства? Из этого складывается история, а не из того, как мы с линейкой ходим и меряем, далеко мы от авторов отошли или нет.
Кино, сериалы и книги – это принципиально разные виды искусства. Сделать экранизацию в чистом виде можно. Таким был, например, прибалтийский «Отель “У погибшего альпиниста”». Но нельзя сказать, что это идеальный случай. Нет такого правила, что чем ближе к тексту, тем лучше. Это вообще никак не связано с качеством.
Теймур Джафаров рассказывал, что в одном из вариантов открывающей сцены сериала Румату пытает палач, который снимает свой колпак, и мы видим лицо Алексея Германа – младшего.
В одном из драфтов мы обсуждали пытки как часть тренировочного процесса на космической станции. Создавалась виртуальная реальность, где имитировались пытки, и от курсанта требовалось правильно реагировать на ситуацию. Я, конечно, не прописывал на этом этапе никакого каста, но идея с Германом очень забавная. В нашей мультивселенной вариантов сериала вполне могла быть такая отсылка.
Вы еще оставили отсылку к фильму Германа в виде персонажа Леонида Ярмольника.
Это невозможно было не сделать. Это знаковое кино, и нельзя делать вид, что его не было.
Какую экранизацию «Трудно быть богом» вы могли бы назвать своей любимой?
Я очень люблю Стругацких и искренне стараюсь смотреть все экранизации, которые выходят. Когда-то мне и фильм Петера Фляйшмана понравился. Помню, когда его посмотрел, был впечатлен, мне было интересно. Но тогда мне было мало лет, и когда я пересматривал его в зрелом возрасте, то делал это уже с профессиональной точки зрения. А это уже другое восприятие, и сложно понять, нравится мне или не нравится, это сложный процесс.
Было бы странно, если бы мы делали свою экранизацию и при этом мне бы больше нравилась какая-то другая. Мы очень много лет работаем над этой историей, мы настолько вошли вглубь Арканара, погрузились в него, что он стал для нас творческим ребенком, важнейшим проектом. И мы хотим, чтобы это увидели.
Почему сейчас идет бум проектов по произведениям Стругацких?
Я очень этому рад. Думаю, продюсеры поверили, что фантастика может работать. И наступило время, не сейчас, а несколько лет назад, когда это технически стало возможно. Всегда были люди, готовые пробовать и что-то делать, но это всегда считалось рискованной зоной. Фантастика – опасный жанр. Она дорогая. Если мы делаем историю про любовь девочки и мальчика, нам для этого нужны две квартиры, улица, мальчик, девочка и несколько персонажей вокруг. А если мы строим Арканар, с лошадьми, с людьми, где у каждого свой костюм, затраты становятся заоблачными.
Тем более мы знаем, как адепты фантастики относятся к экранизациям: независимо от того, хорошо ты делаешь или плохо. Еще не посмотрев, что ты снял, большое количество людей обязательно напишет и расскажет, как нужно было делать, как они себе это представляли, как у них в голове разворачивается сюжет. Поэтому фантастика всегда была рискованной, и то, что продюсеры пошли на этот риск, – честь им и хвала.
А разве фантастика, как и сказки, не является сейчас одним из безопасных жанров? Ведь если традиционные ценности нарушаются в Арканаре, всегда можно сказать, что это другой мир, дикое Средневековье…
Сказки безопасны, потому что это семейное кино. Фантастика – более сложный жанр. Ее конечная цель – привести зрителя к книге. Чтобы он посмотрел кино, а потом взял книгу и прочитал – или перечитал. И это даже экономически большой риск.
О психах с амбициями
Какие качества нужны и сценаристу, и прогрессору?
Адекватность – главное качество, которое может сценариста вывести на Олимп. Не имея гениальности, достаточно просто быть адекватным. И вера в людей, иначе непонятно, зачем вообще это прогрессорство нужно, если не верить, а просто заниматься им как работой.
Но раньше вы говорили, что сценаристы почти всегда – люди нездоровые.
А что может заставить здорового человека взять ручку и писать по сто листов? Ты либо графоман, либо в тебе есть что-то, что тянет тебя это делать. Например, ипотека или какая-то болезнь.
Как же сценарист может быть нездоровым, но адекватным?
Это странная штука, но так оно и есть. Нездоровье ведь понятие относительное.
Мы – высокосоциализированные психи. Правильный сценарий строится на том, что мы понимаем, как именно люди могут реагировать на те или иные ситуации. Не как они должны реагировать, а как могут. Иногда эти реакции могут быть парадоксальными, бывает, что на похоронах кто-то не может перестать улыбаться.
Нужно понимать, откуда возникают такие реакции. Это понимание дает автору возможность написать что-то уникальное, интересное. При этом он сам может быть нездоров, у него могут быть психические или психологические проблемы. Но что-то его должно толкать об этом рассказывать. Все авторы тематичны, они пишут о чем-то своем. И это дает нам понимание, что существует некий анамнез, побуждающий этой тематики придерживаться.
А если на вас посмотреть в таком ключе, какая у вас тематика?
Не знаю, самого себя анализировать нельзя. Боюсь, это довольно бессмысленное занятие. Даже хорошие психологи ходят к другим психологам.
А вот Илья Куликов говорит, что актеры – это люди с расшатанной психикой. Кто же тогда в кинематографе здоровый?
Самые здоровые – «светики». Нормальные, адекватные люди, здоровые телом и духом. Операторская группа бывает очень адекватной. Вообще, все здоровые, уравновешенные, понятные, четкие люди, которых я видел на площадке, – это, как правило, операторы. Режиссеры, актеры, сценаристы – просто психи с амбициями. «Не трогай, это мое! Они пытаются уничтожить все то, что я только что сделал», – вот это ощущение не покидает тебя до конца съемок. Связано оно, конечно, прежде всего с человеческой гордыней.
Вы из тех авторов, кто держится за свой текст?
Я искренне стараюсь с собой бороться. Ты держишься за текст, потому что боишься, что ничего лучше не родишь. Но если ты понимаешь, что ты сам себе маленький заводик и ты можешь и должен писать лучше, то ты перестаешь держаться за текст. Любой амбициозный человек хочет, чтобы было так, как он придумал. Но прикол в том, что кино – это командная игра. Ты не можешь в одиночку выйти на новое поле и накидать там голов, это технически невозможно. Мы все – авторы одного произведения, все 500 человек. И этот факт важно принять – и бороться с собой и с внутренним голосом, который говорит, что они что-то не то делают с моим текстом. Да, иногда не то. Но иногда то, ведь и ты тоже можешь ошибаться.
Сейчас прослеживается тренд на экранизации видеоигр. Какую игру вы бы хотели перенести на экраны?
Slay the Spire. Учитывая, как мало в ней рассказывается о персонажах и как ярко они при этом сделаны, это именно тот случай, когда тебе вроде бы не дают лора (информации о внутриигровой вселенной. – Прим. ред.), но ты его сам додумываешь и собираешь по кусочкам. Мне кажется, это достойный пример проекта, который было бы интересно экранизировать.
Смотрите сериал «Трудно быть богом» с 3 сентября в онлайн-кинотеатре Wink. Телевизионная премьера состоится в эфире НТВ.
Читайте также: Андрей Золотарёв напишет сценарий фильма «Остров сокровищ»
Заглавное фото: Андрей Золотарёв / пресс-служба КИОН. Фото: Ксения Угольникова, пресс-службы фестиваля «Маяк», премий МХТ и «Золотой орел», кадры со съемочной площадки сериала «Трудно быть богом»
