Это самая трогательная премьера этого лета. В Москве начинается серия спецзаказов картины «Лето будет общим», первый из которых – 14 августа в кинотеатре «Октябрь». А мы посмотрели ее на «Горький fest», где лента удостоилась специального упоминания жюри с формулировкой «За смелость петь пловцам». И восхитились этой черно-белой романтикой, ностальгической интонацией и хорошими молодыми лицами настолько, что непременно решили познакомиться с создателями. Результат – наш большой разговор с режиссером Даниилом Меркуловым и продюсером Микой Липманом.
Чтобы ввести вас в курс дела, коротко расскажем сюжет фильма: три друга (в их ролях Даниил Меркулов, Мика Липман и Олег Ершов) отправляются к морю, чтобы вернуть одному из них обоняние. По дороге они мучаются вопросами «Как стать героями?», «Как совершить подвиг?» И за ответами иногда обращаются к древнегреческим богам и прочим известным персонажам: царю Давиду, Жанне д’Арк. Это путешествие станет их путем взросления. Домой они вернутся другими…
Ребята, поздравляю с отличным дебютом. Расскажите, как родился этот замысел, с чего все началось?
Даня:
Началось просто с необходимости действовать, потому что мы с Микой и Олегом Ершовым к этому моменту работали над несколькими проектами и пытались найти для них финансирование традиционными методами. Стало понятно, что в ближайшее время нам ничего не светит, потому что придется идти на компромиссы. Но была необходимость снимать, потому что для режиссера не снимать – это ненормально. И для продюсера тоже. Так и родился этот проект.
Сколько вам лет?
Мика:
По 24 обоим.
Как раз на «Горький fest», где мы с вами и познакомились, проходил паблик-ток, на котором продюсер Антон Малышев сетовал: «Где молодые продюсеры?» Всем существующим крупным продюсерам – дай бог, если за 40, а в основном – за 50 и далее.
Даня:
А нам на двоих 48.
Где вы учились?
Даня:
Сначала оба учились в киноколледже №40 «Московская международная киношкола». Познакомились, когда мне было 13, Мике – 12. Вот 10 лет знакомы и дружны. Потом я поступил во ВГИК в мастерскую Владимира Хотиненко (там, кстати, познакомился с Олегом), но ушел в конце второго курса.
Почему?
Даня:
Взвесил за и против и ушел.
Вам уже ничего не давало образование?
Даня:
Ну не то чтобы… Это слишком громкое заявление. Просто я сопоставил: по сравнению с тем, как много времени этому отдаю, как много денег плачу за обучение, наверное, получаю в ответ не так много. Первые полтора года были очень полезными, безусловно. А потом… Ну и плюс вот это ощущение теплицы меня смущало. Я как будто все время ждал: пока учусь, не имею права совершать радикальных скачков, каких-то шагов, бросаться в пропасть. Мне надо было выбить у себя стул из-под ног. Так и поступил.
И ведь сработало.
Даня:
В общем, да.
Но с другой стороны, индустрия относится с подозрением к людям без образования, не так ли?
Даня:
Наверняка.
Мика:
Ну, мне кажется, это очень индивидуально. У Квентина Тарантино нет никакого режиссерского образования. Кто-то учился, кто-то не доучился, кто-то перевелся. Я не хочу судить о режиссерах, не будучи режиссером, у меня взгляд со стороны, но я с Даней согласен в вопросе этой тепличности. Если ты пять лет учишься во ВГИКе или в любом другом учебном заведении, ты как бы себе объясняешь, что еще рано снимать, я же еще студент. А потом ты выпустился – и перед тобой эта пропасть – попадание в реальность.
Даня:
А там уже как будто выстроенный путь, единственный, который в тебе культивировали эти пять лет, у тебя особо нет вариантов, альтернатив нет.
Ну какой единственный? Например, вы можете снять крутой диплом, короткометражку, которая попадет на фестиваль «Короче», а дальше понеслась…
Даня:
А если тебе не дают на этот диплом дебютные деньги?
Мика:
А если ты снимаешь диплом, попадаешь на «Короче», тебя встречает взрослый продюсер…
…и начинает прогибать?
Мика:
Вы вместе идете в Минкульт просить деньги, и начинаются компромиссы…
Даня:
Мы ни в коем случае никого не критикуем, мы говорим про себя. Отвечая на вопрос, относятся ли к нам подозрительно, думаю, да, относятся. Для производства такие, как мы, – это риски, точнее издержки, мы это осознаем, поэтому не претендуем на что-то.
Как вы попали на Шанхайский фестиваль?
Мика:
У нас есть Festagent – агентство, через которое мы работаем, – дистрибьюторы. Они и отправили фильм в Шанхай, где и случилась мировая премьера в рамках основного конкурса. Это серьезное достижение.
Даня:
А участвовали мы на общих основаниях.
Мика:
При этом много фильмов туда не взяли. Я понимаю, что не мы одни в этом участвуем, вокруг этого события собирались энергетические силы. Но мы все-таки, как сейчас говорят «просто зумеры», без киномам, без кинопап. Это чудо, что получилось, – и Шанхай, и то, что происходит после него. Призов не было. Мы могли бы, наверное, получить приз зрительских симпатий, если бы он там был. Но там был невероятный отклик.
И сейчас от индустрии к нам большой интерес. Не буду называть имен, чтобы никого не напрягать, но с нами хотят познакомиться продюсеры, на фильмах которых мы с Даней выросли. И это огромная честь и огромный шаг вперед, победа.
И снова вы вернетесь в ту точку, от которой уходили. Большой продюсер заставит вас снимать сказки.
Мика:
Нас заставить, во-первых, сложно. Во-вторых, познакомиться никогда не лишне – это прекрасная возможность, чтобы поговорить. Меня вообще смущают слова «большой продюсер». В авторском кино «большой» может быть только режиссер.
Почему? Сельянов – не большой продюсер?
Мика:
Нет, Сельянов – большой продюсер, ну и… точка. Мы идем своим путем, но мы очень рады партнерам и друзьям, некоторые уже хотят вложиться в наше следующее кино. Но путь свой. Заставить можно только тогда, когда ты приходишь к другому человеку. А в данном случае не мы идем – а к нам присоединяются, и мы что-то обсуждаем.
Даня:
Ну и даже сказки можно снимать по-разному.
«Ваше величество, вот вы уже и торгуетесь»… Мика, а вы учились на продюсера?
Я окончил тогда киношколу вместе с Даней, на актерском учился. И поступил в Шанинку – прекрасный вуз – на менеджмент креативных проектов. Получил высшее британское образование в менеджменте, а продюсерское даже не рассматривалось.
Где же вы нашли деньги на это первое кино? Оно ведь вам в полтора миллиона обошлось?
Мика:
Да, и мы их заработали. Мы снимаем рекламу. Что-то заработали, что-то я занял, мы все еще выплачиваем кредиты, долги, рассрочки. В общем, бюджет этого фильма – сборная солянка долгов и заработков.
На мой вкус, ваш фильм абсолютно платформенный. Нет еще предложений от онлайн-кинотеатров?
Мика:
Был один интерес, пока не могу говорить о нем, потому что он не подписан. Я очень хочу в прокат, и он будет, но и в онлайне это кино тоже классно смотрелось бы.
Оно по вайбу напоминает «Картины дружеских связей».
Мика:
Да, наверное, в одном стилистическом направлении снято. Было бы классно, если бы наш фильм существовал бы и в онлайне, потому что доступность кино – это очень важно.
Читайте также:
• «Маяк». День 3: рефлексии Нади Михалковой и кино «для своих»
Тогда давайте к замыслу. Ваше кино – многоярусное. Как оно писалось на уровне сценария? Это же нелинейная история, там очень много сумасшедших придумок. Откуда взялись греческие мифы, откуда взялось это растение афарсемон? Как это все надстраивалось?
Даня:
Я склонен сильно доверять интуиции, а потом уже включать свой когнитивный ресурс, начитанность, насмотренность, чтобы осознать самому и оценить свою же интуицию. Тут я, правда, во многом шел за ней. А замысел начинался не от истории, не от сюжета и даже, наверное, не от темы. Хотя были какие-то темы, которые я хотел в фильме учесть, но изначально я шел от желания действовать. Это стало началом и пути сценарного, и пути героев – они жаждут поступков, но пока ничем не замотивированы. Я понимаю, что в этом много наивного, но…
Нет-нет, это как раз очень понятно: многие из нас изнывают от желания что-то совершить, но не понимают, как и что. Эти состояния еще Лермонтов в «Герое нашего времени» описал: «Для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но я не угадал этого назначения…»
Даня:
Да, именно такие состояния. В каком-то смысле мы писали про себя. Может быть, про себя более молодых, когда нам было по 22.
Читайте также:
• Лунгин объяснил, чем его «Лермонтов» отличается от фильма Бакурадзе
А героям сколько лет? Если им 17 – они романтики. Если более 20 – уже инфантилы.
Даня:
А так уж важно вербализировать? Если зрителю необходимо себя соотнести с героями этого фильма и ему больше 20, не надо ему в этом мешать. Инфантилизм, безусловно, в героях есть, будь им 17 и даже больше 20. Спорить с этим бессмысленно, потому что это во многом и проблема героев.
И поколения?
Даня:
И поколения, конечно, иначе не было бы смысла снимать это кино.
Мика:
При этом есть уже отзывы от взрослых людей, поколения наших родителей, их кино тоже трогает. Если тебе 30, 40, 50, 60, 70 – ты все равно с этим соединяешься, потому что… этот инфантилизм присущ любому возрасту.
Даня:
Как и эскапизм.
А какое в фильме время? У героев нет мобильников, но как будто они наши современники?
Мика:
Я думаю, это кино вне времени, потому что любой миф вне времени, в этом его суть. В фильме есть Ясон, царь Давид, Жанна д’Арк – они жили в разные времена.
Даня:
У нас полная эклектика. У героев наивное отношение к мифам, они их присваивают. У многих в детстве гиперфиксация на динозаврах, на космонавтах, а у кого-то именно на мифах Древней Греции – это то, что захватывает детский ум, то, с чем себя ассоциируешь, соотносишь.
Древнегреческие мифы – ваша личная гиперфиксация?
Даня:
Я не мечтал раскрыть тему древнегреческих мифов, у меня не было колоссальной гиперфиксации. Надо отделять автора от героев, во многом и прямая речь персонажей не моя. Но я, конечно, испытывал симпатию к этим богам, будучи ребенком.
Про актеров расскажите. Понятно, что молодая часть – это вы и ваши друзья.
Плюс-минус да. Молодая – это Аня Савранская, Вика Буцких, Султан Шакур – это наше окружение. Ну и Олег Ершов, конечно.
Они наверняка бесплатно сыграли. А взрослые актеры – Ирина Пегова, Сергей Чонишвили, Алексей Воробьев, Марк Богатырев?
Мика:
Ни один актер, снявшийся в этом фильме, не получил ни копейки. И это очень много о них говорит. Бюджет нашего фильма – полтора миллиона рублей, а ставки этих артистов такой категории… Но они своим временем проинвестировали наше кино. Марк Богатырев приехал на «Горький fest» поддержать фильм. С Сергеем Чонишвили, Ириной Пеговой, Алексеем Воробьевым мы на постоянной связи. Все вместе вросли в это кино.
А как вы им объясняли, в чем они снимаются?
Мика:
Это интересный вопрос, потому что они снимались не вместе, лишь зная друг о друге. Сценарий, они, конечно, все читали, но, наверное, не ощущали целостности производственного процесса, потому что у каждого было по одной смене выработки.
Даня:
Думаю, что для некоторых из них сама история была определенным риском. Ты идешь немножко вслепую и должен довериться нам. Это был риск не только для артистов, но и всей группы: никто не мог сложить полностью картину в голове, что должно получиться, что мы там накашеварили. Оставалось просто довериться. И пытаться распространять энергию чисто чувственную.
Где снимали?
Мика:
Девять съемочных дней в Москве – они были раскиданы по двум месяцам. И за четыре съемочных дня сняли сцены у моря в Анапе. Мы поехали туда впятером на машине – Даня, Олег, я, наш оператор Андраник и продюсер Соня – и сняли весь этот блок хронометражем минут в 30. Это было интенсивно, прямо скажу.
Даня:
Это треть фильма.
Море какое имеет значение для вас лично? Когда увидели его впервые?
Даня:
Достаточно рано, даже не помню, сколько мне было лет, в очень раннем детстве. Но я не соврал в фильме, когда мой герой говорит: если долго не будешь на море, то следующий раз – снова как первый. Море и вода в целом вызывают у меня трепет. Из этого и вырос один из мотивов снимать кино – просто из желания поехать на море, найти этому причину.
Мика:
У меня тоже с морем многое связано. Я в 2002 году родился, в мае, а уже в июле мы были в Финляндии на море. А потом я очень много времени в Великобритании провел на Северном море, там купался в октябре, феврале – такие рискованные истории. А на Черное море я только во второй раз и приехал вот с нашей киноэкспедицией – это другая совершенно энергия.
Уверена, вас все об этом будут спрашивать. По смешению стилей ваш киноязык напоминает фильмы Федорченко. По атмосфере – все фильмы оттепели: «Я шагаю по Москве», «До свидания, мальчики», «Застава Ильича»…
Даня:
Мы из этого всего состоим. Не буду отвергать эту причастность к нашему легендарному кинематографу, но никакого сознательного списка из фильмов для оммажей у нас не было. А вот уловить какой-то принцип, по которому создавалось это прекрасное кино, – такая задача сознательно или бессознательно, не так важно, стояла, но мы шли не от конкретных фильмов и от конкретных инструментов решений в них, а скорее от того, по каким принципам то кино работает.
А по каким принципам оно работает?
Вербализировать сложно, тут много неосязаемых материй. Но есть и чисто технические: когда тонировка фильма полная, то есть переозвучка и создание всей партитуры звуковой делаются с нуля. Это один из ключевых моментов, который сразу создает эту условность.
Мика:
Как и некое актерское существование – театрализованное.
Почему товарища – три? Вы апеллируете к Ремарку, Дюма, к богатырям?
Даня:
Мотив с троицей – устоявшийся в культуре. Ну и в целом так сложилось, что нас действительно трое, мы с Олегом и Микой очень-очень близкие друзья, братья названые. И что-то выдумывать, мудрствовать, чтобы написать ради того, чтобы написать, – не хотелось.
Цитируя фильм, «великая русская литература действительно пронизана имперским шовинизмом», вы Достоевского имели в виду?
Даня:
Да нет. Просто существует такое мнение и внутри, и снаружи. И мне кажется, что происходят попытки подменять все ценное, что есть в русской литературе и вообще в любой большой культуре, навешивая какие-то ярлыки. А то, что в любой большой литературе подспудно – не как сверхзадача и никогда как самоцель и ключевой двигатель – этот имперский шовинизм присутствует, наверное, так и есть, и ничего плохого в этом не вижу: это свойство масштаба.
Мика:
Мы скорее в фильме этой фразой высмеяли стремление навешивать ярлыки при любом споре или обсуждении – это всегда очень ложный путь.
А откуда возникла мысль про растение афарсемон*, якобы возвращающее обоняние? Где вы про него вообще услышали?
Даня:
Незадолго до того, как я начал писать фильм, мне это название как раз и попалось. Честно говоря, даже не могу вспомнить где. Правда. Просто какая-то случайность, которую я немотивированно решил взять за основу. Мне интуитивно показалось, что за счет этого растения создается интересный символ, образ…
…И некая сказочность. Ты отправляешься за каким-то условным аленьким цветочком в путешествие и… находишь себя.
Даня:
Да, но откуда взялся этот афарсемон в моей голове? Мне и самому уже интересно.
Мика:
Буду верить, что это мое иудейское влияние.
Даня:
Как влетело, так и вылетело. Фильм уже мне в каком-то смысле не принадлежит. Мои интерпретации равнозначны мнению любого зрителя, так что расшифровывайте как хотите, верю, кинокритики помогут углубить взгляд зрителя на это кино – во многом это именно их задача.
* Афарсемон – загадочное растение из библейских легенд. Согласно свидетельству Иосифа Флавия, семена этого кустарника царица Савская подарила царю Соломону. Из растения готовился целебный бальзам. На современном иврите афарсемон (אֲפַרסְמוֹן) – это хурма, «финиковая слива».
Я обожаю разговорное кино и как филолог по образованию всегда ловлю приятные, по-литературному выстроенные фразы, каламбуры. У вас в этом смысле просто ласкающие слух диалоги, открывающие вторые смыслы. Как это рождалось? Например, шутка про Seasons – сыновей моря? И в какой мере вы находились под влиянием творчества «Квартета И»?
Конечно, мы смотрели фильмы и спектакли «Квартета И», и, наверное, они уже на подкорке записаны, как и многое другое. Я это точно отрицать не буду. Но большее впечатление на меня производит вообще вот эта колоссальная текстоцентричность русской культуры. Она ведь и в русском роке, который не похож на весь остальной рок и который я в детстве много слушал; и в советском кино, и в русском кино нулевых и конца девяностых – «ДМБ», например. А Высоцкий?! Да, в нас есть этот корень текстоцентричности, и, кстати, в этом и проблема, и преимущество. Проблема – в уязвимости языка. Для меня с 14-15 лет это было важным вопросом. Годар во многом спровоцировал для меня эту проблематику языка. Он считал язык очень несовершенным и поэтому сознательно перенасыщал свое кино словами, чтобы они начинали терять смысл. Я согласен, язык несовершенен, но из этого у меня рождается чуть другой подход – относиться к языку очень-очень бережно, с большим уважением, как к содержательной части.
За что большое спасибо, потому что ваше поколение грешит сленгом, англицизмами.
Мика:
Понимаю, что существуют стереотипы про наше поколение, и порой они оправданны, особенно в части некого эскапизма от русскости. Но нас окружает огромное количество знакомых, друзей, для которых русский язык и культура ценны, и эти наши друзья не все кинокритики или филологи – кто-то работает в корпорациях, в аптеках…
Даня:
Очень много неглупых и открытых ребят в нашем поколении.
Да я знаю и радуюсь. В фильме чудесная музыка. Чьи это композиции? И сами ли вы поете?
Даня:
Да, мы сами поем. И тут, кстати, возвращаясь к вашему вопросу, музыка у нас – тоже часть вот того самого принципа, той условности, которую я пытался развить при создании своего кино. Понимал, что музыка станет важным выразительным средством. Поэтому мы обратились к нашему близкому другу, очень талантливому композитору Султану Шакуру. Мы, правда, провозились над музыкой все эти полтора года работы над фильмом – это был самый трудоемкий, долгий, тяжелый процесс. В фильме есть несколько готовых песен, которые существовали до съемок, но в подавляющем большинстве это музыка, специально написанная Султаном. Я с ним лично почти на всех сессиях искал темы, настроение, иногда даже касался нот, потому что у меня есть музыкальное образование. Мы делали несколько вариантов на ту или иную тему в фильме.
Я бы приобрела диск с саундтреками, честно.
Согласен, его обязательно надо выпускать. А еще мы перепеваем в фильме песню «Аисты» Высоцкого. Мы связались с сыном Владимира Семеновича, и Никита Владимирович дал нам добро на ее использование.
Аист у вас, кажется, заменен на ворона в песне?
Даня:
У Высоцкого было два варианта песни с этими двумя птицами. Я с детства слышал их, люблю творчество Высоцкого, и это, наверное, моя любимая его песня.
И опять отсылка к «Квартету И»? Они тоже про ворона поют в своем роуд-муви «О чем говорят мужчины».
Даня:
Да, но они поют про черного ворона.
Возвращаясь к теме вашего поколения. У нас за последний год вышло семь классных кинодебютов, один краше другого, и это прямо вдохновляет. Вы за их схемами успеха следите, берете на вооружение опыт? Например, Даша Лебедева лично запустила «сарафан» про своих «Сводишь с ума», на каждом показе говорила: «Умоляю, на колени встаю, пишите в соцсетях про наше кино». Братья Кравчуки взяли успешную книгу и заручились поддержкой Саши Петрова…
Мика:
Да, в нашей компании Personality мы проводим аналитику дебютов за три-четыре года. Раньше бессмысленно брать, потому что это уже неактуальные инструменты, все меняется. Вы правы, у дебютантов очень разный путь, разные бюджеты и возможности промоушена, за этим стоят очень разные люди и разные прокатчики.
Читайте также:
А когда Саша Петров вписывается – это вообще немножко другая история.
Мика:
У нас Марк Богатырев вписался. Но дело не в этом, а в том, что внешне, со стороны, кажется одно, а когда начинаешь разговаривать с людьми, потому что все перечисленные – тоже люди, и с ними можно говорить, там все индивидуально.
Даня:
Мы учитываем опыт всех наших прекрасных коллег, но стараемся трезво понимать разницу вводных.
Мика:
Мы просто не имеем такого права и такой возможности при производственном бюджете в полтора миллиона рублей вложить 15 в промоушен. И не потому, что у нас нет этих денег, а потому, что это было бы неверно.
Даня:
Ну и потому что у нас нет этих денег.
Вы, как и герои вашего фильма, проходите свой путь самурая? Вам важен процесс, а не результат?
Даня:
Пожалуй. Есть какие-то сверхзадачи, иногда опасно их озвучивать, лучше держать где-то ближе к сердцу. Но действительно хочется снимать кино – и ради классного процесса в том числе. Сейчас происходит много волшебных, чудесных событий, знакомств – и это ведь тоже результат. Ну и появляется страшное до зуда желание продолжать снимать кино дальше. Не купаться в лучах успеха бесконечно, а вложить эту саккумулированную положительную энергию во что-то.
Мика:
К нам поступают предложения от прокатчиков, и, безусловно, мы с ними разговариваем, но мы рассматриваем и возможность собственного проката, спецпоказов – у нас есть энергия, мы хотим выработать свой путь и в дистрибуции. Данина работа, может быть, закончилась, и он приступит к следующему фильму. А моя работа только начинается, мы хотим это кино донести до зрителя.
Вы себя относите к артхаусу?
Мика:
Это неподходящее слово.
Даня:
Наверное, мы снимаем арт-кино. Просто появилась такая странная коннотация… И человек, слыша слово «арт», уже настроен на эту негативную коннотацию, а не само содержание этого слова. А само содержание слова непорочное, ничего плохого в нем нет.
Мика:
Мы с Даней об этом много говорим. Мейнстрим, великий термин – арт-мейнстрим, артхаус… Многие шарахаются, когда слышат словосочетание «авторское кино». Я не хотел бы, вот опять же, возвращаясь к нашему разговору про русский шовинизм, камуфлировать содержание ярлыками. Но если у нас есть возможность снимать авторское кино, то оно такое – потому что у него есть автор. При этом считаю, что наш фильм и очень зрительский. Но, опять же, на словосочетание «зрительское кино» накинуто такое количество ярлыков, что я и этот термин опасаюсь употреблять.
Уже придумали, какой будет следующий фильм?
Мика:
У Дани написан сценарий, он был создан еще до Шанхая. Найдена группа, получены подтверждения от первых актеров, в том числе звездных. И некоторых очень интересных, но еще не звездных.
Есть первые контакты с партнерами/спонсорами, которые будут входить в проект. Это кино будет совершенно другим во всех смыслах: история все еще про людей, мы не переходим ни в какой фантастический мир, хотя… переходим.
Даня:
Еще как переходим!
Мика:
Скажу так: про людей – и не только. И мы надеемся на копродукцию с Сербией. Это будет международное кино. Более того, у нас с Даниилом еще два проекта сейчас в разработке, и там тоже есть интерес международный. Шанхай – фестиваль все-таки класса «А», открыл окно возможностей. Плюс то, что я с детства существую между Великобританией, Россией и Францией, тоже помогает – мы считаем, что не можем закрываться от мира во всех самых светлых смыслах этого слова. Нам важно снимать кино и показывать его всем. Идей много, энергия есть. Понятно, что кино за полтора миллиона мы, скорее всего, больше не снимем. Но следующее наше кино и не 100 миллионов бюджетом – даже близко. Скорее, сильно ближе к полутора.
В сериалы не идете? Там можно прилично заработать.
Даня:
Не сталкивался еще с этим предложением, поэтому не знаю, как бы мог поступить. Могу ли я теоретически представить, что это делаю? Могу! У меня нет предвзятого отношения к формату. Но вот конкретно в эту минуту я сгораю от желания приступить к съемкам нового кино, оно у меня сейчас перед глазами. Надеюсь, получится сохранить честность.
Заглавное фото: Олег Ершов, Мика Липман, Даниил Меркулов / личный архив
