Никита, Федор, поздравляю вас с классным дебютом. Какие ощущения? Не хочется перемонтировать или переснять все?
Никита:
Точно не хочется ничего переснимать. Мы очень довольны результатом. Сделали максимум, и в какой-то момент нам подсказали, что стоит остановиться. Старались на всех этапах: написания сценария, раскадровки, во время съемок, на монтаже. Добивались такого результата, чтобы самим получать удовольствие. И вся группа получала удовольствие. Сейчас настало уже время зрителя получать удовольствие или, наоборот, чувствовать негодование. Но первые отзывы, которые до нас доходят, положительные и нам очень приятные. Это супернеожиданное ощущение, когда думаешь, ну да, кому-то понравится, кому-то не понравится, и вдруг получаешь такое количество позитивной энергии или конструктивной критики, что тоже очень ценно. В общем, мы радуемся.
Федор:
На экраны действительно вышла режиссерская версия. Мы бы не хотели ничего менять. На каждом этапе была достигнута та степень свободы, которая была необходима дебютантам. И спасибо за это нашим коллегам.
Мы с вами познакомились на фестивале Realist в 2022 году. Вы там победили с веб-сериалом «Френдзона». Мне казалось, что после такого успеха вы сразу залетите в индустрию и начнете творить невообразимое, как Ксавье Долан в свои 19 лет. Чем вы занимались эти четыре года?
Никита:
Ну, мы же были студентами, завершали обучение во ВГИКе, снимали короткометражные фильмы, которые были удостоены наград, у Феди есть «Золотой орел». Как студенты мы реализовались полностью. Плюс снимали второй сезон «Френдзоны». Писали, тренировались, много проектов написали в стол. Они не случились, не запустились, и в какой-то момент мы начали готовиться к совместному полнометражному дебюту «Сажайте, и вырастет», так он тогда назывался – по книге Андрея Рубанова. С момента, как мы открыли для себя этот роман, до сегодняшнего дня прошло уже более трех с половиной лет. Все это время мы занимались фильмом.
Федор:
Мы книжку начали читать и думать об этой истории как о фильме, когда снимали второй сезон «Френдзоны». То есть фактически мы все это время работали – с той нашей с вами первой встречи.
Подготовка, занимающая несколько лет, – это, конечно, очень круто. С другой стороны, если вы сейчас войдете в индустрию, вам таких сроков никто давать не будет. Плюсы и минусы длительной подготовки?
Никита:
Плюсы, бесконечные плюсы. Никаких минусов. Мне кажется, это должно быть нормой для индустрии, и тогда будет выходить больше успешных проектов.
Федор:
Первый короткометражный фильм во ВГИКе я делал с выработкой примерно одна минута в день. То есть 10 смен – и ты снял десятиминутное кино. Сейчас уже снимали с достаточно «взрослой» выработкой, на некоторых сменах даже сериальной. Но мы с Никитой разделялись на две группы, снимали на две камеры в кинематографическом качестве. Наверное, сейчас мы потратили время с излишком. Но нельзя сказать, что хотели бы в дальнейшем готовиться в более сжатых сроках. Наоборот, поняли, что можно еще более качественно, еще более дотошно прорабатывать мелочи, чтобы потом (как было с нами при работе над некоторыми сценами) не приходилось решать что-то на площадке.
РАБОТАТЬ ПО-БРАТСКИ
Вас уже сравнили с братьями Коэнами. Но если честно, я не совсем понимаю, как работать в кино в дуэте. Может, кто-то из вас более эмоциональный, а кто-то рациональный – и так выстраивается баланс? Как вообще поделить способ адаптации истории между двумя разными людьми?
Федор:
«Френдзона», на которой впервые работали вместе, стала лакмусовой бумажкой наших отношений, нашего братского дуэта. Понятно, что, когда два режиссера, особенно молодых, неопытных и амбициозных, сталкиваются за одним плейбэком, это высекает искры и трение тектонических плит, но в какой-то момент мы поняли, что у нас вырастают не пропасти в магму, а Эвересты. Нам понравилось, что из трений рождаются живые решения. Мы кайфанули и от энергии, которая появлялась на площадке, и от результата. И поняли, что хотим работать вместе. На протяжении двух сезонов «Френдзоны» и подготовки к съемкам «Коммерсанта» мы вырабатывали и совершенствовали метод работы вдвоем. Понятно, что конфликты возникают. Не всегда удается вовремя подключить рациональную часть мозга, эмоции выплескиваются, но со временем их становится все меньше. Плюс у нас очень похожие вкусы, одно воспитание, одна насмотренность, одна начитанность, наигранность, наслушанность. Мы понимаем мир друг друга и какое кино хотим снимать.
Никита:
Мы ко всему готовимся заранее и очень скрупулезно. Поэтому на площадке возникает минимум конфликтов – ведь о каждой пуговице в кадре уже договорились на берегу. Мы действительно чувствуем одинаково этот мир и передаем общее видение зрителю. Друзья, которые наше творчество знают достаточно хорошо, после премьеры «Коммерсанта» сказали, что почувствовали стиль братьев, приемы, которые можно найти во «Френдзоне» и других наших работах: это и закадровый голос, и монтаж достаточно динамичный. Мы любим хронику документальную вставлять. Мне кажется, у нас уже начинает формироваться отточенный язык, дальше мы его будем просто видоизменять.
А как люди вы разные по характеру?
Никита:
Ну да.
Федор:
Как стихи и проза, лед и пламя. (Смеется.)
Никита:
Темпераментами мы совсем разные, и это нас дополняет, потому что там, где, например, кому-то важно быть скрупулезным, до деталей, другому интереснее общими мазками формулировать мысль. Таким образом мы создаем очень подробное полотно.
Федор:
И с уважением относимся к мировоззрению друг друга.
Никита:
И если вдруг уважения не возникает, просто отказываемся от каких-то решений. У нас бывает такое, что к одной сцене мы приносим разные идеи. Возникает конфликт, оба не готовы принять точку зрения друг друга. В итоге каждый отказывается от своей идеи, ищем третий вариант, который бы нас устраивал двоих.
Очень взрослый подход.
Федор:
Кроме всего прочего, мы не можем адекватно оценивать себя. У нас было несколько смешных моментов, когда кто-то об одном из нас что-то говорил, и мы подумали друг про друга. Мы существуем в таком перетекании: у одного из нас проявляются в какой-то момент качества, которые у другого затухают, и наоборот. Энергетически мы друг друга балансируем.
Очень взрослый Ваш дуэт – это навсегда? Или у каждого из вас есть задумки персональных проектов?
Никита:
Пока у нас много общих замыслов, мы хотели бы продолжить так работать, потому что нам это нравится. Мы сейчас одни из немногих в индустрии братских дуэтов.
Федор:
Вообще-то, единственный в России режиссерский братский дуэт.
Никита:
Ну да, и это нам импонирует. Мы в соцсетях часто вспоминаем режиссерские братские дуэты – все неплохие: Люмьеры, Коэны, Сафди, Вачовски, которые стали сестрами (международное общественное движение ЛГБТ запрещено в России и признано экстремистским. – Прим. ред.). Мы так «радовать» маму, конечно, не собираемся, но пример с точки зрения таланта тоже неплохой.
Мне кажется, многим можно пожелать найти сотворца, с которым будет радостно погружаться в придуманный мир. Кино – достаточно долгий процесс, и важно получать от людей поддержку и понимание. Если рядом чужой человек, с которым вы не совпадаете, заниматься длительным творчеством сложно.
Федор:
И еще одно наблюдение: случалось, когда братские дуэты расходились и снимали по отдельности. Один Коэн выдохся и захотел отдохнуть пару лет от кино. У Сафди были какие-то замыслы, которые они хотели делать порознь. У Вачовски вообще что-то страшное происходит с психикой. Но они опять соединяются, потому что понимают, что по отдельности не получается. Дарденны, Дафферы минимальное количество проектов делали порознь и все равно участвовали в творчестве друг друга так или иначе: кто-то продюсирует, кто-то сценарий пишет. В любом случае находятся в тандеме. И мне кажется, что это отдельная и классная культура. Есть же еще причины, связанные с бюджетами, с темпами производства, – вдвоем справляться со всем легче.
У нас много замыслов, открылся «пятый глаз», который помогает разгонять новые истории, более смелые, чем в студенчестве. Когда первая ступень преодолена, появляется волнение перед второй. Нам все говорят, что второй дебют важнее первого, надо подтверждать свои умения. Мы хотим подойти к новому проекту ответственно. Какие-то маршруты уже сейчас пытаемся выстроить, выбираем истории – они все перспективные.
Второй фильм в том же криминально-драматическом ключе будет?
Никита:
Нет-нет. У нас амбиции многоплановых и разножанровых режиссеров. Нам понятны и интересны энергичные истории, с бодрым темпоритмом. Возможно, они будут появляться и дальше в творчестве.
Мы не отрицаем, что еще вернемся к криминальной теме, но в следующем фильме хотим попробовать сменить жанр, может быть, не на 180 градусов, но чуть в другом направлении поработать, отойти от реалий XX века чудесного.
Это снова будет кино, основанное на реальной истории? Или вы сочинили свою?
Федор:
Это новая экранизация. За нашими спинами огромный пласт русской литературы, и грех им не пользоваться. Наверняка у нас будут и авторские, оригинальные истории, но пока то, что мы разрабатываем, основано на литературном первоисточнике.
Я читала, что вам нравятся Стругацкие. Наверняка не за то, что они братья? Все их произведения почти разобраны и находятся в производстве.
Нам не только Стругацкие нравятся, нам нравится много современных и классических русских авторов. Не хочется называть фамилии – не так много произведений, которые идеально ложатся на кино, но вы скоро все узнаете.
Никита:
Воздуха хочется, какого-то движения, полета, чего-то более свободного.
ПРО ПАПУ, САШУ ПЕТРОВА И ЛИЗУ БАЗЫКИНУ
В числе своих учителей вы называете и братьев Коттов, и Владимира Фенченко, и Владимира Хотиненко. Они демонстрируют совершенно разные подходы, как мне кажется, в кино. Как вы сумели в своем творчестве переплавить все эти стили?
Никита:
Во-первых, помогло киновоспитание. Мы с юности были на площадке у папы, и это, безусловно, внесло большой вклад в наше становление как творческих единиц. Но если говорить про педагогов во ВГИКе, то здесь так интересно переплелось… Они все преподавали, учились и учили друг друга. Фенченко преподавал Коттам, Котты – нам… Получился такой бульон из всего этого.
Федор:
Помимо вот этих двух мастерских очень больших и действительно разнообразных, у нас учеба никогда не заканчивается: когда мы переступаем порог дома, продолжаем получать знания от отца и вообще от всех.
Я сознательно папу, большого режиссера Андрея Кравчука, не называла в качестве учителя, потому что у многих представителей кинодинастий какое-то дикое желание сепарироваться и они очень раздражаются, когда задаешь вопросы про их именитых родственников. У вас здоровый подход. Приятно видеть, что вы ощущаете себя ветвями большого дерева. Показывали папе материал «Коммерсанта»?
Никита:
Премьера совпала с днем его рождения, и итоговую версию фильма он увидел в этот день. Это было радостное событие, три праздника – просто бинго какое-то: Пасха, день рождения и премьера. К нам приехала орда родственников из Петербурга – 12 человек. Был большой семейный праздник.
Федор:
Какие-то рабочие материалы папа, конечно, видел. Он сказал, что выходит неплохо и очень достоверно. Это было ценно, хотя, честно говоря, мы и сами это чувствовали и безумно кайфовали от того, что получается создать какой-то особенный, живой мир.
Мы переживали за то, как будет складываться монтаж и темпоритм истории, старались снять так, чтобы у зрителей не возникало желания поглядывать в телефон. Потому что нас расстраивает – и как режиссеров, и как зрителей – вот эта непреодолимая привычка сидеть параллельно в телефоне, развивая косоглазие: одним глазом поглядывая на большой экран, вторым – на маленький, в основном слушая кино. Мы хотели, чтобы наше кино смотрели неотрывно. Боролись за это еще на площадке, собрав невероятную плеяду звезд, которые поверили в наш материал. Если папа что-то и видел, то то же самое чувствовал. И продюсеры то же самое чувствовали. И артисты. Все были влюблены в материал, месяц съемок пронесся как один день.
Вы говорите, что звезда – драйвер любого фильма. Но мы знаем много потрясающих дебютов, в которых нет знаменитостей и зритель, наоборот, открывает новые имена. Почему вы захотели изначально, чтобы Саша Петров был в главной роли?
Никита:
Мы любим стратегию блокбастера. Должна быть звезда в главной роли. Но когда ты начинаешь искать звезду конкретного возраста, очень быстро спотыкаешься о несколько фамилий и выбираешь из них. В этом плане Саша – важное, ключевое приобретение на проекте, потому что он сделал роль Андрея исключительной; на наш взгляд, это одна из лучших его ролей, если не лучшая в карьере. Мы убеждены, что выбор Петрова – наше лучшее решение.
Федор:
В Саше много амбивалентной природы, харизмы. Он может быть любым: как очень положительным, так и очень отрицательным. И Саша проявляет эти качества в разных ролях. Нам хотелось создать героя-антигероя, показать, как сознательный человек переживает сложные обстоятельства.
Если сейчас собрать актеров 25-летнего возраста, ну вот нас с Никитой, и поместить в тюремную камеру, будет ощущение, что это детская колония. А нам хотелось, чтобы история была про серьезные взрослые проблемы. Поэтому мы сознательно чуть приподняли киновозраст всех персонажей. И Саша как один из лучших представителей своего актерского поколения идеально в эту роль попал.
Я очень люблю Сашу Петрова, но вот режиссер и сценарист Илья Куликов, раскрывший его в «Полицейском с Рублевки», признается, что уже не может с ним сработаться: слишком высокий ценник, звездный статус… Кто кого укрощал у вас на площадке?
Никита:
Никто никого не укрощал – мы сразу нашли общий язык, договорились. Всегда, если вдруг возникает спор, можно снять дубль. Саша, как и многие профессионалы, делает все с первого дубля, но у нас были просьбы посмотреть разные варианты, и Саша, будучи креативным продюсером, шел навстречу. Он не довлел над нами, дал свободу. Мы занимались творчеством, а не самореализацией.
В чем заключалось его креативное продюсирование?
Федор:
Ключевой аргумент у Саши при разговоре с продюсерами после первой встречи с нами был такой: как артист он много вкладывается в работу над текстом. То есть это читки, подробная работа над диалогами, ролью, а затем в продвижении, позиционировании фильма. По сути, в Голливуде это все и считается креативным продюсированием.
Самое крутое – это застольный период. И мы безумно благодарны Саше, что он приезжал на пробы с остальными артистами, что он давал нам время прочитать свой измененный вариант диалогов. Кучу времени он потратил с нами, размышляя о герое. Сейчас мы с Никитой уже не можем сказать, кому принадлежит какое-то решение. Это был период сотворчества, а не диктата. И если кто-то и пытался кого-то приручить, то мы все пытались приручить книгу и сценарий и общими усилиями вогнать их в киноформу. И это не только мы и Саша, это еще почти 400 человек в титрах, которые вкладывались в конечный результат.
Саша рассказывал о том, что он снимался для Netflix в сериале «Петля» – тоже про тюрьму, в похожем актерском ансамбле. Это Петров настоял на Никите Павленко, Иване Фоминове, с которыми уже играл?
Никита:
Нет, мы сами актеров выбирали. И то, что мы в какой-то момент пришли к касту «Петли», – это какая-то смешная злая шутка. Ансамбль на то и ансамбль, что лица артистов хорошо сочетаются друг с другом именно в такой конфигурации. Мы искренне искали разные варианты. Рассмотрели множество талантливых ребят, но идеально они сработались именно вот в том сочетании, в котором оказались в нашем фильме.
И уж если говорить про «Петлю», то Никита Павленко с Сашей работал еще до нее – на «Законе каменных джунглей». Этот дуэт давно слаженный, так же как и дуэт Саши с Сергеем Буруновым, с которым он продолжает сниматься и после «Полицейского с Рублевки».
Читайте также: Петров, Бурунов, Шипенко на премьере «Коммерсанта»: фото
С Лизой Базыкиной у Саши тоже наработанный дуэт – с сериала «Надвое» Валерия Тодоровского. Почему именно эту актрису пригласили на столь маленькую роль?
Федор:
Ну, они очень красивая экранная пара.
Когда читали книжку и писали сценарий, как раз выходил на экраны сериал «Надвое». И нам тогда показалось, что у Саши там роль сильно выделяющаяся в карьере. У него несколько таких больших удач. Мы считаем, конечно, что в «Коммерсанте» теперь самая лучшая, но на тот момент «Надвое» нам так понравился, что мы сразу стали говорить о Саше. И Лизу там увидели впервые.
Для нас она оказалась идеальным воплощением образа жены. На пробах у них с Сашей была мощная актерская химия, и нас очень это вдохновило. Когда дошли до финальных проб, заметили, как в Лизе много света, женственности, любви, нежности, которые были так необходимы фильму. Роль у Лизы очень важная, хоть и небольшая. Мы читаем критические комментарии о том, что образ получился малофункциональный. Для нас это не так, для нас на ней строится все высказывание фильма, она – бесконечность, ангел, который озаряет историю, придает ей смысл. Понятно, что хотелось бы, чтобы ее было больше в кадре, но в фильм, особенно дебютный, всего не впихнуть.
ПРО ПРАВДУ В КАДРЕ
Вы с автором книги «Сажайте, и вырастет» Андреем Рубановым давно знакомы? Кажется, он работает с вашим отцом?
Никита:
Да, он друг семьи, с его творчеством мы знакомы. Когда начали анализировать, какой должна быть наша первая полнометражная история, дебют, то формат экранизации очень быстро всплыл как ключ к написанию сценария. Мы начали изучать ряд книг, классиков, современных авторов. И вспомнили про «Сажайте, и вырастет». Во-первых, это дебютная книга Рубанова – и мы дебютанты. Во-вторых, удивительно, но ее никто не экранизировал, хотя попытки были, однако по правам она в тот момент никому не принадлежала. В общем, то, что ее никто не выкупил для написания сценария, – наша большая удача. И мы ей воспользовались.
Перед знакомым человеком больше ответственности. Знаю, Рубанов вас консультировал, но приезжать на площадку отказывался, потому что вы реалистично воссоздали тюрьму и ему было тяжело вспоминать пережитое. А кто еще помогал создавать правду в кадре?
Федор:
Наша массовка на 80% состояла из людей, имевших опыт отсидки. Некоторые даже уходили со съемок отмечаться. И они нам помогали с какими-то деталями.
Например, по сценарию герой Хаски, покидая СИЗО, на прощание говорил: «Не серчайте, если кого обидел». К нам сразу прибежали ребята, которые сидели, и сказали: «Нельзя говорить “обидел”. Это слово имеет совсем другое значение, чем вы вкладываете. Лучше пусть он скажет “огорчил”». И таких моментов было много.
Например, актеры массовых сцен сразу обратили наше внимание, что молодые ребята на площадке разбрасываются словами, матерятся, говорят: «О, да ты петух!» Назревал конфликт, мы провели воспитательную беседу, попросили очень бережно и дружелюбно общаться, потому что, когда 150 мужчин сидят в одном помещении, пусть даже киношном, важен климат в коллективе. Очень не хотелось, чтобы нам предъявили за какую-то глупость. Разговор помог.
Я заметила в кадре, что упавший предмет обитатели камеры не поднимают, это не по понятиям. А что необычного узнали вы?
Никита:
Про упавший предмет – это, честно говоря, немножко миф. Если ты что-то уронил и быстро взял, отряхнул, то многие этого просто не замечают. В камерах достаточно чисто, там моют полы, следят за порядком. Но есть определенные правила, которые нарушать нельзя. Из любопытного мы узнали, что тюрьма – это зона правды. Там очень сложно отстаивать что-то на протяжении месяцев и лет; если ты врешь – правда так или иначе вскроется, неизбежно.
Федор:
Там природа человека раскрывается. До прочтения книги нам тюрьма казалась каким-то другим миром. Было любопытно узнать, как они питаются, моются, как они гуляют. Это же на самом деле модель мужского общества в миниатюре. Там все то же самое, что встречается в свободном мире. У нас, к сожалению, этот эпизод вырезан из финального монтажа, но в книге есть момент, когда Андрей месяц проводит в «Лефортово», сидит в одиночной камере, а потом его везут в автозаке в прокуратуру в центр Москвы. И ему становится плохо, голова кружится, тошнит. Потому что шум, яркий свет, отражение от стекол, проносящиеся мимо машины, люди – все это с непривычки производит на человека, вышедшего на волю, сильное впечатление.
Никита:
В фильме есть фраза про то, что тюрьма въедается в кожу, – это не метафора, это буквально так.
Когда отсидевший человек возвращается к жене, семье, с ним боятся спать, потому что он по-другому пахнет. Должно пройти время, чтобы слой эпидермиса обновился и пришел в норму, потому что ты впитываешь тюремное зловоние и в какой-то момент перестаешь его замечать.
Знаю, вы проводили глубокое исследование бытовой жизни зэков, изучали красногорские архивы, тюремные фотографии Рубанова, заметили на них простыни в тигровую расцветку, которыми зэки для придания уюта декорировали стены камер… А что еще?
Никита:
Мы прочитали все тюремные книжки: от «Графа Монте-Кристо» и Достоевского с его каторжными злоключениями до Довлатова, Лимонова. Из новой литературы читали даже какую-то чушь, 20-30-страничное пособие «Как выжить в современной тюрьме». И если могли взять из книжки себе в сценарий два-три предложения, это уже было с пользой проведенное время. Нам важно было избежать карикатуры, хотели бережно подойти к теме, к этому непростому миру, объемному, глубокому, и максимально достоверно его изобразить. Понятно, что мы пересмотрели все американское и русское кино о девяностых, о тюрьмах, но старались максимально отойти от увиденного. Если честно, в американском кино все герои сняты в прогулочных двориках.
Федор:
И зрителю легко, и героям легко. Зэки в кадре моют полы, качаются, играют в баскетбол, курят на свежем воздухе. Может, и в наших лагерях так, но в СИЗО большую часть времени ты проводишь в закрытом пространстве, и только час или полтора в день гуляешь в дворике, который тоже за решетками.
Ну, был западный фильм «Полуночный экспресс» Алана Паркера – очень жесткий, с которым «Коммерсант» у меня вызвал ассоциации: там не про баскетбол и прогулки.
Федор:
Да, «Полуночный экспресс» – замечательное кино. На этапе написания сценария тоже очень хотелось, чтобы герой Петрова кого-нибудь убил в тюрьме ножом или что-то в этом духе. Но мы удержались от клише, потому что, хотя фильм Паркера и великое кино, но убийство злого надзирателя – это прям классика жанра.
В этом смысле «Пророк» Одиара более трушный. И все же мы старались создать свой уникальный мир, который, хочется верить, наши зрители не увидят нигде, кроме как в нашем фильме.
Драйвовая сцена с получением посылок по внутренней «почте» тяжело снималась? Она прямо очень бодрая. Как технически это все делалось?
Никита:
Снимали ее в трех или четырех локациях. И это такой монтажный Франкенштейн. Мы до сих пор переживаем, как эпизод воспринимается зрителями, понятно ли, что там происходит, или просто на тебя накатывает эмоция. Не знаю, до конца ли довольны мы этой сценой, но рефлексировали из-за нее больше всего, потому что она напряженная, очень необычные для экшена там происходят вещи… Это какой-то новый мир, который нужно объяснить зрителю, и насколько тот усидчив, настолько, наверное, и понятна для него эта сцена.
ПРО СМЫСЛЫ
Мне понравилось, что вы сознательно не делаете героев плоскими. И следователь у вас человек эмпатичный, ты и на его сторону тоже встаешь и понимаешь: герои действительно украли пятилетний бюджет его родной Рязани, ну как так?! Вы брали на эту роль Артура Иванова, зная уже, что он у Юры Быкова сыграл авторитета Джема?
Никита:
Наш любимый комментарий в Сети – «Джем мусорнулся».
(Смеются.)
Когда проводили кастинг, иногда звали артистов, которые не были понятны продюсерам и, наверное, не были бы понятны зрителям. Потому что зритель, как правило, привыкает к амплуа артиста на экране. Например, на комического персонажа посмотреть под другим углом ему сложно. Мы подходили совсем по-другому к выбору лиц – просто смотрели на талант артиста и на то, как он попадает на пробах в характер. И Артур Иванов справился с этой задачей.
Федор:
Хотя вы не представляете, какой был каст на эту роль! Мы не можем называть, к сожалению, имен (все были идеальными Хватовыми), но Артур совпал именно ансамблево: он интеллигентный и отлично срифмовался с главным героем. Один актер делал Хватова слишком строгим, и в нем не хватало человечности. Другой – чересчур ранимым. Мы с болью выбирали из бриллиантов в этой плеяде звезд. С каждым из тех артистов, кто согласился поучаствовать в кастинге, кто пришел встретиться с нами, кто хотел поучаствовать в фильме, нам бы хотелось поработать в будущем, они все очень талантливые. Но вот Артур попал именно в этого персонажа наиболее точно, выиграл в честном соревновании, и нам кажется, что это тоже одна из его лучших ролей. Спасибо большое, что вы разглядели в нем человечность, которую мы закладывали.
Следователь, заземляясь в Москве и борясь с головными болями, слушает звуки природы, голоса китов… Я думала, вы вынесете слово «кит» в название фильма. Понимаю, что китом не заработать в прокате, но были ли такие мысли?
Никита:
Ну да, но помогает понять основу сюжета, погрузиться во время и тему слово «коммерсант». Оригинальное название книги менее удачно для кинопроката: когда рассказывали людям, над чем сейчас работаем, и произносили: «Сажайте, и вырастет», у многих возникала ассоциация с агрономами. Никто не знал, что эта фраза – цитата из Библии.
«Коммерсант» – более емкий, удачный вариант, потому что названия фильмов все-таки существуют в формате лозунгов. И мы тут не видим ничего плохого. «Песни китов» – сразу артхаус, зрителя бы это отпугнуло. А мы в первую очередь ставили себе задачей снять зрительское кино, которое было бы интересно посмотреть многим, привлечь в кино как можно более широкую аудиторию и, уже усадив их в зал, транслировать те мысли, которые считали важными.
Вот как раз про мысли хочу спросить. Мне в комментариях к рецензии, где я хвалила Хаски, игравшего очень набожного Смотрящего, соорудившего в камере самодельный алтарь, написали: «А ты знаешь, что слово “архиепископ” в переводе с греческого как раз и означает “начальствующий смотритель”, “блюститель”, “старший наблюдатель” – по сути смотрящий?» Вы вкладывали подобные религиозные подтексты?
Никита:
Мы не знали этого. Это очень красиво. Прикольно, классная параллель.
Федор:
Но нам хотелось создать из героя Хаски такого как бы полухристианина образца X века, который относится к религии немножко как язычник, и это отражается в его татуировках. У него набиты и индийские мотивы, и православные.
В фильме осталось этого чуть меньше, чем мы планировали изначально, но сам Дима спросил нас: «А можно я принесу в камеру книжки, которые сам бы хотел читать, если бы вдруг оказался вот в таком положении?» И он принес «Лествицу»*
*сочинение Ионна Лествичника, написанное в конце VI века. – Прим. ред.
Никита:
Но это, увы, вырезалось при монтаже.
Федор:
Да, на монтаже выживает только то, что необходимо. В любом случае мы хотели, чтобы герой Хаски был светлым. Чтобы из этой религиозности вырастала мудрость и через нее он бы получал уважение у всех арестантов.
Ну и финал фильма – абсолютно христианский. Я недавно делала интервью с Александром Адабашьяном, и он поразительную вещь сказал, что самый нелюбимый герой для него – граф Монте-Кристо, потому что судьба ему подарила огромное состояние, он бы мог осчастливить многих людей, а чему посвятил свою жизнь? Мести! Вы играете на антитезе, у вас анти-Монте-Кристо. Вы вкладывали именно христианский мотив в финал?
Никита:
Да, конечно, это важная духовная линия. Фильм упирается в духовные поиски, в диалог с Богом. Мне кажется, это чувствует зритель. И когда кто-то предлагал вырезать линию, мы отстаивали ее, ведь это и делало наш фильм высказыванием.
Конечно, чисто по-зрительски хочется, чтобы Михаила наказали, ну хотя бы деньги у него отобрали. Но если ты человек думающий, интеллигентный и духовный, ты понимаешь, что все в истории сделано правильно.
Федор:
У нас случилась любопытная история на зрительском показе. После фильма было обсуждение, в нем принимали участие мы, Саша, Лиза, Андрей Рубанов и продюсер Иван Голомовзюк. И вдруг выходит молодой человек лет, наверное, под 30 и спрашивает, удалось ли Андрею простить Михаила на самом деле. Андрей сказал, что, хотя Михаил до сих пор ему должен деньги, он с годами нашел прощение в своем сердце.
И тут молодой человек признался: «Я его пятый сын, посмотрел фильм, и мне очень-очень стыдно за отца, и я рад, что вам удалось его простить.
Мороз по коже…
Федор:
Да, шок. Мы не знаем, как сейчас будет развиваться эта история. Андрей не общался с Михаилом с 1999 года. Это, конечно, поразительно, когда реальность, настоящие человеческие жизни так сплетаются с кино.
ПРО СЕРИАЛЫ, НЕЙРОСЕТЬ И ЕДУ
У зрителя есть усталость от фильмов о девяностых. Я сама с трудом досматривала «Детей перемен» и «Слово пацана…» – при всем таланте киновысказываний не хочу возвращаться в это время. А много бы потерял ваш фильм, если бы перенесли его в нашу эпоху?
Никита:
Ну, во-первых, эта история не обрела бы ту интонацию, которая там есть. В четыре раза упало число сидящих в тюрьме, много тюрем позакрывалось с девяностых годов. Произошли положительные реформы, сейчас совсем другие условия содержания заключенных, чем были в девяностые. Несмотря на то что там все равно не хотелось бы оказаться, но подвижки в сторону гуманизации происходят.
Во-вторых, если историю переносить в наши времена, состав преступления был бы иной. Это были бы махинации, связанные с криптовалютой, а не первыми банковскими переводами денег за границу и их комиссиями. Герой бы сильно не изменился, он бы делал все те же поступки, так же мечтал бы о том, чтобы разбогатеть. У него была бы красавица-жена и ребенок, все было бы то же самое, просто был бы другой сеттинг – а это меньше драматургической остроты.
Для нас девяностые – это сеттинг Дикого Запада. Мы же не застали это время. Но для современного драматурга девяностые – это песочница, в которой интересно находиться и сочинять истории. Плюс про современность сейчас сложно снимать. Она еще не осмыслена, не оформлена, о ней сложно говорить, потому что мы находимся в эпицентре достаточно серьезных процессов. Энтропия в мире происходит. Вместо того чтобы соединяться, все разъединяется и разлетается, мы изолируемся друг от друга. Этот изоляционизм, безусловно, тоже интересно исследовать. Но как будто пока не время. А сказки снимать, честно говоря, не хочется.
Федор:
Ну если только страшные сказки…
У нас у всех есть мифологизированное впечатление о том времени, которое мы впитали из кинематографа, из рассказов взрослых. Это как создавать что-то о рыцарстве. Период длился шесть веков, а мы все принимаем за один этап: мол, в грязи жили, мол, первые варвары разрушили Римскую империю, при этом нося доспехи уже позднего Средневековья. Все у нас в голове перемешано: крестовые походы, драконы и король Артур.
Так же и с девяностыми: все намешано в один котел. Но прикольно, что, в отличие от Средневековья, которое умещалось в 600 лет, длилось более половины тысячелетия, здесь все умещается в одно десятилетие. И все равно у всех разное о нем впечатление. Нам главное было не переборщить с быстротой, со стереотипами, которые уже на подкорку нашего сознания записаны.
Не могу не спросить про монтаж. Вы несколько раз уже затронули эту тему. Вы были под впечатлением «Чик» Эдуарда Оганесяна – этого стремительного рваного стиля? В вашем фильме, вообще, угадываются и приемы Скорсезе, и его «Волка с Уолл-стрит», и упомянутых Коэнов…
Федор:
Мы не смотрели целиком «Чик», только первые две серии. Впечатлялись в большей степени зарубежными режиссерами монтажа, которые собирали когда-то фильмы Копполы, Скорсезе, и теориями Эйзенштейна, который старался создать монтаж аттракционов. Плюс у нас была невероятная преподавательница – дочь Владимира Алексеевича Фенченко Анна Владимировна, которая учила азам монтажа, отношению к материалу, изображению. И кроме того, у нас был замечательный педагог Леонид Коновалов. Он по совместительству медиум, участник «Битвы экстрасенсов», и при этом еще серьезная фигура в теории кинематографа. Он в свое время создал авторский курс «Дискретный монтаж», который преподавали сначала операторам, а затем и режиссерам. Он разобрал американский кинематограф почти по винтикам и постарался понять, как они добиваются того, что их фильмы можно пересматривать по 10 раз хоть каждый день. Он комбинировал свои наблюдения и с российской школой, с Эйзенштейном, с советскими мастерами. У него все разложено по папочкам: папочка – как люди целуются, или как люди метают ножи, или как люди падают от выстрела. Из 50 или 100 разных фильмов вырезан только этот кусочек. И мы все это смотрели и пытались повторить, учились.
А еще мы с Никитой очень темпоритмично видим свою жизнь. Мы потребители TikTok, существуем как бы в монтажном, клиповом мышлении. И мы старались как-то объединить те знания, которым нас обучали во ВГИКе, с тем лайфстайлом, который нам близок.
Никита:
Если снимать кино нединамично, то оно просто проиграет тому же TikTok, да и вертикальным форматам. Нужно не противостоять веянию времени, а следовать ему, потому что сознание ускоряется. Мы намного быстрее сейчас воспринимаем визуальную информацию, и это способ рассказать в кино больше историй и не утомить зрителя мелькающими кадрами. Нужно просто уметь правильно использовать монтажные инструменты.
Мне кажется, следующий ваш фильм должен быть про медиума из «Битвы экстрасенсов», вашего учителя. Это очень смешно! А готовы ли вы внедряться в сериальный мир?
Мы открыты для сотрудничества, сотворчества. И если проект интересен, готовы в него вписаться. Но, опять же, надо понимать: чтобы снять хорошо кино или сериал, должна быть разумная выработка, должен быть необходимый бюджет. Если выработка больше 10 минут в день – невозможно делать кино так же качественно, как с проектом, где у тебя 5-6 минут экранного времени за смену.
Увы, эта неприятная тенденция ускорять процессы все чаще заставляет обращаться к нейросети. Сейчас очень многие уповают на то, что нейросеть – волшебная палочка, которая позволит удешевить производство. Но это убивает культуру производства фильма. Необходим люфт творчества, необходимо давать возможность для нескольких монтажных сборок. Чтобы первая монтажная сборка не была финальной монтажной сборкой, чтобы между началом и концом производства была дистанция. Необходимы просто человеко-часы для хорошего кино. У нас в индустрии есть адепты консервативной культуры, неспешного производства. Да, это чуть дороже, но зато и качество получается лучше.
А в гонке, где теряется качество, теряется и кино – появляется контент. Контентом мы заниматься не хотим. Попытаемся найти баланс, где творческая искренность могла бы уживаться с индустриальными рамками.
Федор:
Мы сейчас живем в золотой век сериалов. Хочется верить, что он не заканчивается, – российские проекты уже вышли на мировой уровень. Это их роднит с классическими произведениями, которые, например, как у Достоевского, тоже выходили в сериальной форме, большими частями.
Некоторые истории не рассказать за полуторачасовой, двухчасовой, трехчасовой фильм, требуется многосерийность. Мы не против таких произведений. Главное, чтобы оставался киноподход. Если подход сохраняется, можно снимать любые истории: и сериалы, и рекламу…
Как вы оцениваете сегодняшнюю индустрию? Вы – уже шестой или седьмой классный дебют за короткий период: ваш сокурсник Рауль Гейдаров снял «День рождения Сидни Люмета», Сережа Малкин – «Здесь был Юра», Соня Райзман – «Картины дружеских связей», Юрий Марченко – «Счастлив, когда ты нет», Даша Лебедева – «Сходить с ума», Нина Волова – «Фейерверки днем»… Почему так рванули молодые? Происходит смена поколений?
Федор:
Да, ощущение новой русской волны. Нас назвали (я не знаю, может, обозвали?) Zoomer movie. Мы не знаем, насколько это отвечает реальности, но что-то в этом есть.
У нас в индустрии дефицит историй – просто потому, что хороший сценарий пишется долго. И людей, которые могут написать хороший сценарий, мало. Но вот начали появляться талантливые молодые, которые готовы потратить свое время, вложить свою душу, возможно, используя литературу, перерабатывая ее в экранизацию, в адаптированный сценарий, возможно, рассказывая свои личные истории. Главное – написанные под впечатлением.
Читайте также: Даша Лебедева: «Я победила по количеству света»
Из чего состоит ваша жизнь, кроме кино? Вы геймеры? Вы меломаны?
Никита:
Мы геймеры, меломаны, синефилы. Мы любим путешествия, любим проводить время с друзьями, готовить еду вкусную.
Еда – это неожиданно.
Федор:
Мы с детства приучены готовить сами. И мы любим друг другу готовить. Часто работаем друг у друга в гостях и стараемся всегда что-то вкусное приготовить и удивить этим.
Ну и плюс ко всему мы стараемся фотографировать. Кино – в любом случае зафиксированная жизнь. Это сложно назвать работой, это лайфстайл. Мы постоянно смотрим кино, постоянно обсуждаем его. Часто ходим вдвоем в кинотеатры. Сейчас, наверное, несколько раз сходим наш фильм посмотреть – проверить, как реагируют люди. В общем, кино – вся наша жизнь.
Заглавное фото: Федор и Никита Кравчуки / пресс-служба кинокомпании «Наше кино»
