Экранизация автобиографического романа Андрея Рубанова «Сажайте, и вырастет» – история про 90-е: бешеные деньги, искушения, соблазны… Герой Тройника – Михаил Мороз – предлагает лучшему другу и напарнику по банковскому бизнесу Андрею опасную аферу – помочь госчиновнику вывести 60 млрд бюджетных рублей. Сделку «накрывают», и Михаил, обещая товарищу лучших адвокатов и лайтовые условия в тюрьме, отправляет Андрея в камеру с уголовниками, а сам исчезает. В нашем разговоре с Михаилом – размышления об антологии грехопадения, о предательстве, о том, в какой атмосфере снималось это кино. Не обошлось и без разговора о других работах актера, в том числе театральных, а также о его режиссерских амбициях.
Михаил, у вас в фильме роль неприятного типа, отрицательная. Как актер вы обязаны оправдать и такого персонажа?
Это самое сложное при подготовке. Нечасто делаю таких героев, и как не скатиться в осуждение и в ощущение, что ты выше, умнее, порядочнее и что ты бы на его месте так не поступил? Оправдывал ли я его? Нет, он поступил некрасиво, увлекся деньгами, властью, потерял трезвое ощущение жизни. Я постарался полностью принять эти обстоятельства среды, времени, огромной энергии, когда ты сегодня торгуешь парой компьютеров, а завтра уже за руку здороваешься с министрами. Вот этот резкий скачок, приводящий к полной свободе, когда ты вообще ничем не стеснен, выявляет в человеке низменные качества. Если ты ничем не ограничен, просыпается то, чего ты от себя не ожидаешь и не знаешь. Все это и произошло с моим персонажем.
А что вообще может ограничить человека?
Внутренняя совестливость – у кого-то она идет из семьи, у кого-то врожденная. Герой Андрея Рубанова – тоже неположительный, но пройдя через перипетии, он понимает, что на самом деле самое ценное – это семья: когда все отворачиваются, только близкий человек остается с тобой. Кто-то приходит к этой мысли через испытания, кто-то понимает изначально. А кому-то просто везет, и он может заболеть или попасть в аварию посреди вот этих искушений. И это его тормозит, останавливает от рокового шага – наверное, у таких людей мощный ангел-хранитель. Все очень индивидуально.
Трудно ли играть, когда твоего героя еще и зовут так же, как тебя?
Прототипа моего персонажа в жизни зовут Михаил Ткач, мы не стали менять имя. На зрительской премьере съемочной группе задавали вопросы, к микрофону подошел сын реального Михаила и сказал Андрею Рубанову, что ему очень стыдно за отца и что он просит прощения. Для него просмотр фильма стал травматичным опытом.
Да, мне братья Кравчуки рассказывали об этом случае, и мы все, конечно, искренне сочувствуем сыну, он не в ответе за отца. Скажите, а вам тяжело подключаться к таким персонажам?
Я учился у Константина Аркадьевича Райкина, и, к счастью, у меня нет брезгливости по поводу ролей. Не придерживаюсь позиции: ах, не трогайте меня, хочу играть только героев. Мне кажется, всегда азартно играть что-то неправильное, нетипичное и провокационное – когда провокация является не самоцелью, а исследованием чего-то отличного от тебя. Это понимание не сразу ко мне пришло. Во время учебы в Школе-студии МХАТ еще не осознавал, как круто играть что-то далекое от себя, – это как путешествие в страну, в которую ты вряд ли когда-то поехал бы. Быть героем, показывать хорошие качества приятнее. Но когда ты можешь честно посмотреть в свою тьму, ты от этого как-то расширяешься внутренне – и это многое тебе дает и как актеру, и как человеку.
Для вас понятен вот этот феномен искушения, предательства – чисто по-человечески? Были ли такие ситуации в жизни, когда вы или вас предавали или искушали?
Все бывало, но чтобы кто-то из-за меня сел в тюрьму… (Смеется.) Такого не было.
Вам 38 лет, что-то помните про 1990-е?
Я рос в Рыбинске, мой отец работал на судостроительном заводе инженером. Предприятие, как и многие подобные, переживало трудные времена. Для меня 1990-е – парадоксальное время: сочетание страха и азарта, ощущение чего-то нового, но и чувство абсолютной незащищенности, хрупкости. И при этом яркость и ярмарочность.
Почему-то остро помню Масленицы в Рыбинске, когда мужики полуголые лезли на столб за пакетиком с какой-то ерундой. Когда певец Юлиан приезжал на центральную площадь в парчовом костюме, а вокруг были плохо одетые люди.
90-е и про резкий контраст. Помню, первые европейские глянцевые журналы с красивой жизнью на обложках, первые иномарки на улицах – а отцу не платят зарплату сколько-то месяцев. У моего папы брат был коммерсантом средней руки, и когда мы приезжали к нему, он рассказывал про какую-то Анталью, в которой побывал, про другой мир.
Но это было и время полета фантазии, риска.
Не было ощущения, что человеческая жизнь не стоит ничего?
В соседних дворах у кого-то отнимали телефоны, я об этом слышал, но сам не сталкивался. Рыбинск был заводским городом – не могу сказать, что превратился в «бандитский Петербург», не помню чего-то оголтелого, варварского. Может быть, мне просто повезло: отец – инженер, интеллигент. Не платили зарплату – мы сажали картошку. Папа был очень принципиальный, идейный, он не подался в челноки, не стал торговать на рынке, как многие. Он строил корабли, был воспитан на каких-то идеалах, коммерция ему претила в любом виде.
Но вот некоторые мои друзья, пришедшие на премьеру фильма «Коммерсант», были растроганы, вспомнили, какие стрессы переживали их родители, как были кому-то должны в те годы…
Про Сашу Петрова и кисель
Каково сниматься у дебютантов? Саша Петров говорит, что братья Кравчуки по-хорошему «наглые и приставучие», – таким был и он сам.
Я не в первый раз снимаюсь у начинающих. Конечно, дебют дебюту рознь. Принято считать, что это что-то очень авторское, местами «отлетевшее», но вот братья Кравчуки оказались не по годам профессиональными, четкими ребятами. Наверное, в чем-то они действительно наглые, они совершенно не боялись нас с Сашей. (Смеется.) По ремеслу все понимали, но где-то и сомневались. Мы много меняли по ходу съемок. Вот эта сцена – когда мой герой завлекает персонажа Саши в разговоры про то, кому сесть в тюрьму, – очень много раз менялась. Это сложный эпизод: Михаила нельзя было показать откровенным мерзавцем, он должен завлекать и искушать тонко. И это тщательно обсуждалось. Режиссеры еще и очень разные. Один структурный, другой интуитивный, но они гармонично дополняли друг друга.
Они еще синефилы, смотрели все мировое кино и напичкали, как мне кажется, свой фильм референсами. Вы считываете оммажи методу Скорсезе, братьев Коэнов?
Я бы и рад знать, какой метод у Скорсезе и братьев Коэнов, но увы…(Смеется.) Все, что я об этом знаю, – это то, что Скорсезе «проверял» Роберта Де Ниро, игравшего в «Таксисте»: «А ты знаешь, что у твоего героя в карманах?»
Когда пришел на пробы, Никита и Федор говорили про фильм «Пророк» Жака Одиара. Я сам посмотрел эту картину достаточно поздно, года два назад, и просто обалдел, и когда братья ее упомянули, обрадовался тому, что здесь не будет лобовых решений. Там ведь тоже фильм про тюрьму, где главный герой – не привычный альфа-самец, а маленький человек, неочевидный персонаж, и я решил, что хочу сняться в истории про слабого человека, который после зоны становится сильным.
В остальном я понимал, что братья из интеллигентной, образованной семьи, начитанные. Они так себя вели, что мы в какой-то момент забывались, что на съемочной площадке. Мы с Сашей Петровым почти ровесники, но я поступил в Бауманку, когда он уже учился в ГИТИСе. То есть я оказался в творческом вузе намного позже, чем он, но мы вдруг почувствовали себя однокурсниками, студентами, которые делают театральные отрывки. Все это было очень по-мужски, прямолинейно, с энергией, жаркими обсуждениями. Все забывались, но, парадокс, не ссорились – несколько часов разбирали сцену, группа ждала. А потом за полчаса все снимали. Такое может позволить себе только большой мэтр, у которого своя киностудия, бюджет. А братья уже на дебюте декларировали принцип: пока не решим сцену, не снимаем. Для меня это что-то давно утраченное.
Честно говоря, не думал, что этот дебют так выстрелит. Был настолько растворен в творческом процессе, так соскучился именно по такой работе, когда ты вообще не думаешь о результате, а сосредоточен на художественном поиске – про сюжет, про героя, про твою линию. Это самое крутое, что может быть! Когда приходишь с ощущением, что сейчас сделаешь что-то гениальное, – как правило, ошибаешься. А когда забываешься как ребенок и полностью увлекаешься актерскими придумками, будь это пересчитывание долларов, курение сигары или игра с телефоном-раскладушкой, – это не может потом не стать сильной историей.
Заслуга братьев Кравчуков в том, что они создали такую атмосферу. Они дотошно изучали это время, тщательно искали подвал, в котором расположился офис, машины, часы, костюмы и множество деталей, и ты к этому тоже подключался. В этом азарте с нами был и Семен Кретов, оператор, который быстро подхватывал на ходу. Я посмотрел фильм – откуда он взял эти кадры?! Как успел это сделать в том съемочном объекте и графике, в котором мы находились? Как выставил такой свет из тех приборов, которые у него были на площадке?
Какой Саша Петров партнер?
Лет десять назад мы снимались в фильме Петра Тодоровского «Лавстори», у меня там был эпизод с ним, две или три смены. Это было в Геленджике, приехал – уехал, коротко совсем. А в этот раз мы сблизились партнерски сильно, он меня поразил тем, как хорошо знает и чувствует себя самого. Станиславский говорил, что, когда ты играешь кого-то, нужно идти от себя и как можно дальше. То есть именно от себя, а не от придуманного себя. Мне никогда не казалось это огромной ценностью. Я думал, это какая-то ерунда: как это, не знать себя?! Да я знаю себя лучше всех! Но сейчас все больше нахожу смысл в этих азах. У нас в Школе-студии были задания «Я дома». Кто-то показывал, как переодевается, пьет чай, за компьютером сидит – и так 20 минут. Мы всем курсом смотрели, и мне казалось, что это какой-то бред. А теперь понимаю ценность этого, потому что по-настоящему «быть дома», природно, могут не все.
Вот Саша понимает что-то про себя не на уровне даже головы, а подсознательно, он знает, где встать, где сесть, где сказать, он очень круто чувствует этот свой центр. Поэтому с ним проще. Ты можешь на него опереться, ты кладешь руку, а там есть плечо. Это редкость. Часто с другими – кладешь руку, а там кисель.
Когда вы вместе играли последнюю сцену – вот эту долгожданную встречу двух бывших друзей, верили в возможность такого исхода? Зрители, воспитанные на «Графе Монте-Кристо», ждали акта мести, возмездия, а герой Петрова прощает вашего Михаила. Разве в реальной жизни так произошло?
Нет, в реальной жизни было по-другому: герои увиделись, но без такого драматического накала. Я спрашивал об этом у автора книги Андрея Рубанова. Андрей сказал, что Михаил уехал куда-то, «потерял» эти деньги, и больше они не встречались.
Но в кино драматургия не всегда строится так, как в реальной жизни. Художественная правда важнее документальной. Я в профессии давно научился не оценивать материал с точки зрения «а может ли такое произойти в жизни». Мне нравятся парадоксы. Мы не знаем, как себя поведем в той или иной ситуации. У меня не было твердой позиции по вопросу, как правильно – прощать или не прощать. Самое ценное для актера, когда потом на кухне люди спорят: «Надо было его убить», «Да нет, он правильно поступил»… Ты заронил какое-то зерно, и что-то начинает шевелиться в душе зрителя, бередить, он начинает перепроживать ситуацию. И то, что вы об этом спрашиваете, круто.
И Андрей Рубанов, и братья Кравчуки говорят, что вкладывали в финал христианские подтексты. Это обсуждалось во время съемок?
Не помню, чтобы мы конкретно говорили про это, но я тоже это чувствую. Да и эпизод с искушением Андрея – классический, это же самый настоящий соблазн – взять такие огромные деньги. Герой Саши мог бы сказать: «Я не буду в этом участвовать». Но не сказал. Он тоже соучастник. И мне нравится, что об этом сейчас тоже спорят. Мы специально не делали сцену с искушением грубо. Она была прописана поначалу очень прямо – было сразу видно, что Михаил кинет Андрея через день. Но мы сделали так, чтобы зритель увидел: Андрей тоже в этот омут заходит шаг за шагом, ему хочется богатой новой жизни. Для меня в этом фильме важен не столько момент прощения, сколько момент личной ответственности Андрея. Он берет на себя ответственность за то, что сам поддался соблазну, доверился такому человеку, как Михаил, он чувствует свою вину за это решение, которым он, по сути, подставил под риск свою семью. Эта история и про инфантильность, и про то, что желание больших денег оборачивается последствиями.
Про деньги
В вашей жизни деньги много значат?
Ну конечно.
В фильме звучит фраза, приписываемая Достоевскому, что «деньги – это отчеканенная свобода». Насколько она справедлива?
Это свобода, это возможность выбирать. В моем случае – выбирать проекты. Я счастлив, что у меня сейчас такой период в жизни, когда есть возможность не идти на компромиссы с собой. У меня есть друзья, одноклассники, которые стали бизнесменами, и когда мы разговариваем друг с другом, то становится понятно, что мы из разных миров в вопросах отношения к деньгам. Мне бы, конечно, хотелось, быть более богатым человеком, чтобы, как вы сказали, ощущать себя более свободным. Иметь такую полную свободу, чтобы, например, не сниматься в том кино, которое тебе не нравится даже на уровне малейших шероховатостей. Но с другой стороны, преодоления, когда ты не оброс кожурой гиперкомфорта, – это тоже хорошо. Наверное, тут важен баланс.
Упомянутый вами Роберт Де Ниро поначалу был очень избирателен в ролях и сделал себе имя, снимаясь в «Таксисте», «Бешеном быке», «Однажды в Америке», «Крестном отце». А сейчас у него проекты типа «Дедушки легкого поведения» и «Знакомства с Факерами». Думаете, сможете не изменить себе?
Да я был бы рад прямо сейчас сняться в «Знакомстве с Факерами». (Смеется.) Но если говорить серьезно, я счастлив, что у меня получается играть в художественных проектах. «Коммерсант» – все-таки арт-мейнстрим. Недавно снялся в «Зимнике», тоже наполненном креативной энергией. У Сергея Харченко сыграл в «Ночном госте», ремейке фильма «Ночные забавы». В этом фильме много театральной эстетики – там действие происходит в одной квартире и существование персонажей очень нестандартное… Скоро будут съемки нового сезона сериала «Иванько», который хоть и мейнстримовый, но там актерские проявления острые, я получаю удовлетворение от этой работы. Ну и театральные премьеры, спектакль «Двое» в «Новой опере» по «Поэме конца» Марины Цветаевой – для меня вообще шаг новый, это мощное произведение, которое сделала Алла Сигалова, соединив на сцене драматическое искусство, танец, хор и музыку Настасьи Хрущевой. Пока получается совмещать заработок с художественностью, и я этому рад. Мне нравится артхаус, мне нравится качественный мейнстрим. Мне нравятся премьеры. Нравится выйти на красные дорожки, нравится давать вам интервью.
Читайте также: Петров, Бурунов, Шипенко на премьере «Коммерсанта»: фото
Про «Чик» и азарт
А мне нравится ваша роль в «Чиках». По сути, вы для меня там и открылись, сыграли тихого и мудрого священника, отца Сергия. Этот сериал многие сравнивают с «Коммерсантом». Как вы вспоминаете этот проект?
Я тоже вспоминал«Чик» во время съемок «Коммерсанта», потому что они также были сделаны энтузиастами. Там тоже была атмосфера студенческого азарта, когда в Кабардино-Балкарии, в городе Прохладный, мы с Эдиком Оганесяном разбирали сцены. Мы забывались, не обращали внимания, что у нас дешевая гостиница, что декорации не те, что там все идет не по плану (по съемочной группе стрелял пьяный местный житель – Прим.ред.). Но это был проект единомышленников, и мы были все друг за друга. Мы с Сережей Гилевым сейчас снимались у Сергея Харченко – и вспоминали то время. Когда встречаю кого-то из сериала «Чики», радуюсь, это был мощный отрезок жизни. Хотелось бы побольше таких проектов, когда что-то создается с нуля на заряде энергии.
Про «Чик» одно время говорили, что они могут быть продолжены. Как думаете – могут?
Да нет, думаю, уже не продолжатся.
Про съеденную лошадь и тайны «Медной горы»
Расскажите про «Зимник», где играете дальнобойщика. Что вы думаете о феномене якутского кино?
«Зимник» – не совсем якутское кино. Для меня якутское кино – это Дмитрий Давыдов, «Пугало», «Кукушка». А тут режиссер все-таки Марина Мария Овчинникова (Мельник), которая сначала снимала крутые доки, короткометражки, взяла «Золотого орла». Зато у нас был оператор с якутского кинопроизводства – знаменитейший якут Максим Арбугаев, который тоже и документалист известный, между прочим, номинант «Оскара», и «Кончится лето» снимал как режиссер. И многие в группе были из якутского кино. Ощущения от Якутии? Я почувствовал нечто бескрайнее: поле, снег, солнце высокое, без облаков, такое жгучее. Это другой мир, с другой ментальностью, с силой – там надо выживать, в этом климате.
Мой отец, когда окончил институт, проходил практику в Якутии. Он всю жизнь рассказывал про эти места, как они три месяца жили там, как он выиграл лошадь на празднике летнего солнцестояния и потом они ее съели. Для меня эти съемки оказались важной встречей с какой-то частью нашей страны, которая и далеко, и близко, с абсолютно другой культурой, но при этом и про нас тоже…
Там как-то все скрыто, они не показывают того, что внутри, вот эту сокровищницу, эти алмазы и золото. Это интересно разгадывать, и это все имеет отношение к кино – какая-то потусторонность, загадка, бессознательность, второй мир. Там интересно снимать. Это физически трудно, потому что там не так чтобы прямо развита киноиндустрия… Но если этому довериться, то и местность, и культура располагают к кино.
Читайте также: Максим Арбугаев: «Мой метод – документальный рок-н-ролл»
Про мир, в котором есть паузы
От патриархальной сакральности к нанотехнологиям. У вас среди готовящихся к выходу работ числятся проекты про медицинские прорывы типа «Икарии» – про генетику, трансплантологию и бессмертие – и сериала «Отделение» про проблемы ЭКО. Расскажите про них.
«Икария» снята лет 10 назад, у меня там была одна смена или две. Что касается «Отделения», я играю врача-андролога в центре ЭКО. Максимально далек от этой темы, и для меня это было, конечно, огромной вселенной, узнал много нового: от эзотерических, божественных теорий до конкретных прикладных вещей. Последние поначалу вызывали смех, но мы быстро перестали шутить на тему мочеполового юмора, потому что тема оказалась сложной, неизученной и серьезной. В реабилитационном центре «Мать и дитя» я увидел малышей, родившихся раньше срока, которые лежат в реанимации – перемотанные трубками, в боксах, и понял, насколько все это хрупкая штука. Люди по несколько раз делают подсадки эмбрионов, испытывают такие сложности, планируют секс по расписанию! Постоянные витамины, страх выкидыша, у кого-то этих подсадок пять, шесть, восемь, двенадцать. И люди не сдаются…
Я столкнулся с огромным миром, который меня и удивил, и потряс, и напугал, и воодушевил, и много думал про то, а что такое любовь во всем этом, что такое отношения и поддержка.
Жена моего героя сделала аборт в юности, и теперь они – врачи, коллеги, работающие в одном центре репродуктологами, не могут иметь детей. И проходят этот путь.
При этом сериал – все-таки мелодрама, в основе сюжета любовный треугольник. Впервые в актерской жизни играл хрупкого, рефлексирующего человека, свято верящего в любовь, в жену, в силу преодоления. С большим трепетом относился к этой роли, потому что мне казалось, что мы делаем проект про очень важную тему. Повествование идет в том числе от лица мужчины. А это необычно – чаще о проблемах деторождения рассказывают женщины. А ведь мужьям приходится тащить на себе весь груз их срывов, их неврозов, их сомнений. Переживать за самочувствие жены, ее здоровье, молиться, чтобы не было выкидыша. Мужчины тоже страдают из-за невозможности иметь детей, просто про это не принято говорить, как-то зазорно, стыдно. В этих сюжетах заложена огромная драматургия – новая. Если человек в этих отношениях совершает измену – можем ли мы его судить, ведь он много лет живет как бы в зажатом состоянии, жизнью другого человека, заботами о партнере, как загнанная лошадь?
Вам нравится то, как развивается человечество, как далеко уходит от естества?
Если говорить о научно-техническом прогрессе, то я с настороженностью к нему отношусь, в частности к ИИ. Слышал от своих коллег, что кто-то с помощью нейросети анализирует сценарии, кто-то их вообще так пишет… Возможно, там все точно выверено по ритмам, по аркам: герой, антигерой. Но мне от этого не по себе. Почему я так радовался за братьев Кравчуков, за этот проект? Потому что они адаптировали книгу и создали свой мир, в котором есть паузы, шероховатости, неправильности. Наверное, с точки зрения нейросети сценарий «Коммерсанта» несовершенен. Если задать промт, она бы предложила что-то убрать, сократить, добавить экшена. Но прелесть такого рода историй в том, что они аутентичные, ведь автор сам проходил этот путь, как Андрей Рубанов, который сидел в тюрьме.
Я очень радуюсь, когда материал живой, когда есть неправильные реплики, неправильные оценки, не такие уж драматичные, не так толкающие сюжет. Ровно то же самое я испытывал на съемках «Библиотекаря» – материал тоже источал энергию, это тоже экранизация романа.
Про Сигалову, Райкина и режиссерские амбиции
Вы сейчас учитесь на режиссера? Я видела вашу короткометражку «Ночной танец». Для чего вам это нужно?
Я долгое время работал в Гоголь-центре, с начала его основания, и когда мы делали спектакли там, это было нормально – самим придумывать отрывки, этюды, которые впоследствии становились тканью этого спектакля. Мой интерес к режиссуре начался там. Потом случился ковид. И моя однокурсница из Школы-студии МХАТ Аня Даукаева, окончившая Московскую школу нового кино (МШНК), сказала: «Приходи к нам, тебе сюда надо». Я сознательно шел в неиндустриальное место, потому что подсмотреть, как выставляются кадр и свет, я могу и на съемочных площадках. Но как только поступил, у меня сразу увеличилось количество актерских предложений, такая ирония судьбы. В итоге редко посещал занятия, многое пропустил, мало заданий снял, сейчас наверстываю.
Если говорить про режиссерские амбиции, то мне бы хотелось снимать кино, как в случае «Ночного танца»: я вдруг почувствовал, что это надо делать, и позвонил Алле Михайловне Сигаловой. Мы быстро нашли для съемок квартиру и реквизиторский цех в Театре Моссовета, все сложилось. Если снова почувствую эту авторскую энергию – будет здорово, а снимать только для зарабатывания денег, год сидеть за монтажом, заниматься рутинной работой – пока не хочу.
Мы сейчас делали, например, спектакль «Двое» с Аллой Михайловной по «Поэме конца» Марины Цветаевой. Я читаю весь драматургический материал на сцене один, материал сложный – в нем обилие чувств, мыслей, эмоций. И для того чтобы разобраться в нем самому и донести его до зрителя, мне нужна была поддержка. И эту поддержку мне дала как раз МШНК. Например, я открыл для себя нуар 40-х, и это мне очень пригодилось в работе над спектаклем. У Аллы Михайловны главным референсом был «Самурай» Мельвиля, его мы тоже изучали. МШНК не только дала мне много новых знаний об истории и теории кино, но и научила формулировать какие-то вещи, которые ты чувствуешь на уровне интуиции, не бояться их предлагать и объяснять. Раньше я бы постеснялся озвучивать это, а теперь у меня есть инструмент.
И все же не говорю о себе: «Я актер или я режиссер».
Вспоминается рассказ Анатолия Смелянского об Олеге Николаевиче Ефремове, который, когда его спросили: «Ты актер?» – ответил: «Да нет, ну какой я актер? Актер – это Смоктуновский». – «Тогда ты режиссер?» – «Да нет, ну какой я режиссер! Режиссер – это Эфрос. Я – деятель театра». Мне очень нравится эта формулировка. Думаю, что через какое-то время придется выбирать, а пока мне нравится быть деятелем.
Чтобы быть режиссером, нужно выделить полгода-год на подготовку, подгонять графики, это сложно. Я не подталкиваю это событие. Мне нравится изучать, внедрять что-то в свои работы, но и актером нравится быть. Ну когда ты еще посидишь за фурой в Якутии, если ты не актер?! Когда побудешь врачом-репродуктологом, когда почувствуешь себя участником любовного треугольника?!
Я с Аллой Михайловной знакома. Человек она, безусловно, интересный, но резкий. Как вам с ней работать столько лет?
Да, мы работаем с ней не в первый раз, и я не могу привыкнуть к ее редкому умению удивлять. (Смеется.) Но если говорить серьезно, работа с ней ценна, потому что Алла Михайловна не позволит тебе быть в состоянии закостенелости, и ты, хочешь того или нет, но будешь сдирать с себя и кожу, и маску очередную, которой обрастаешь в комфорте. Для меня все это про ее честность, и про смелость, про желание пробраться к настоящему. Она бескомпромиссна по отношению к себе, жертвенна, с ней ты стираешь ненужное, надуманное – конечно, это больно, энергозатратно. Но это оправданно. У меня огромная любовь к Алле Михайловне, которая больше, чем любовь учителя – ученика, актера и режиссера. Это какая-то странная штука – когда вы с человеком вдруг делаете что-то важное, настоящее, искреннее. Я многому у нее учусь – до сих пор, хоть мы уже выпустили две работы после театрального института, а был еще и дипломный спектакль. Думаю, что ту Аллу Михайловну, которую знаете вы, и та, которая на репетициях, это разные люди.
Она ставит сложные задачи, как актерски, так и технически. В спектакле «Щастье» о Маяковском я должен был запеть, а не пел до этого. Ты прокачиваешь себя как актер. «Поэма конца» Марины Цветаевой – гиперсложная задача, которая, кажется, мне еще на вырост. Не могу сказать, что я ее освоил. Она еще будет несколько лет держать меня в состоянии тонуса, тренинга. Это же редкость сейчас, когда материал и задачи режиссера сильно больше, чем ты есть.
С Константином Аркадьевичем тоже было тяжело? Он же многих выгоняет с курса?
У нас он не так много – всего четверых. Каким он был со мной? Он ценил мою трудоспособность. Придавал этому огромное значение, как, наверное, никто из педагогов. Четыре года обучения, каждый год был разным: взлеты, падения, 13 дипломных спектаклей на курсе. Это фрагмент биографии, который навсегда со мной, очень важный. Это то место, куда ты внутренне все время возвращаешься – к своим ребятам. Вы можете не видеться годами, но все равно в диалоге с ними, в диалоге с Константином Аркадьевичем.
Ваша биография богата на зигзаги: КВН, учеба в Бауманке… Все не зря? Все в топку творчества?
Сюжетные повороты были действительно неожиданными. (Смеется.) У нас в Бауманке был профсоюз, и там давали в билеты в «Сатирикон». Вот почему именно в «Сатирикон»? Я попал на спектакль Константина Аркадьевича «Азбука артиста». Это был класс-концерт только что выпустившихся учеников Школы-студии МХАТ. И я вышел оттуда с ощущением: «Ничего себе, оказывается, можно заниматься тем, что тебе нравится, и у этого может быть успех. А потом мы поехали на АвтоВАЗ, я увидел крутой завод, на котором работает 130 тысяч человек, увидел, чем буду заниматься после окончания Бауманки, и вдруг понял, что это не мое. А еще в Бауманке я играл в КВН. И примерно в тот же период мы поехали на большой фестиваль в Сочи. Там участвовало 500 команд, и я увидел всю эволюцию КВН – от факультетских до телевизионных звезд. Мне показалось это прикольным. Но я понял, что хочу другого. Стал ходить в Щуку на курсы.
А когда поступал во МХАТ, то по иронии судьбы в приемной комиссии сидел Алексей Геннадьевич Гуськов, который тоже четыре года в Бауманке отучился и бросил, он «виновник» того, что я поступил во МХАТ. Такой вот водоворот событий.
Или божественное провидение?
Может, и не без этого. Помню, когда нас зачисляли и объявляли в коридоре фамилии, мои однокурсники дико радовались, кричали, а я стоял и не знал, как реагировать, потому что до конца не понимал происходящего. Если бы сейчас поступал, наверное, сильно переживал бы, потому что уже понимаешь, куда идешь.
Не жалеете об уходе из Бауманки?
Конечно, нет.
КВН что-то дал? Развязал, избавил от комплексов?
После КВН, когда поступил в Школу-студию, думал, что уже все умею, делать нечего. Но в КВН есть одна особенность: ты сказал шутку, и тебе сразу хлопают, тебя любят. Помню, ректор в Бауманке, нам, кавээнщикам, жал руки, хотя в вузе училось 18 тысяч студентов, на факультете – две с половиной тысячи… То есть там ты осознаешь себя звездой, но КВН – не про драматическое искусство. Во время учебы в театральном вузе поймал себя на том, что все время жду реакции на каждую свою реплику. А не должен. Я долго переформатировал себя. Когда сейчас снимаюсь в кино и встречаю кавээнщиков без театрального образования, вижу у некоторых похожую проблему. Хотя среди кавээнщиков, безусловно, яркие люди и очень пробивные. Та же Ксюша Воронина, которая пишет и снимает «Иванько». КВН мне дал много интересного опыта.
А пережитый опыт, жизненный, всплывает?
Ну, к жизненному опыту ты не готовишься, он просто есть. Не всегда ты несешь на сцену то, что пережил сам. Мы как-то делали со Светланой Ефремовой, педагогом по технике Майзнера, отрывок из «Утиной охоты». Герой, Зилов, постоянно врет своей женщине, изменяет, и однажды она говорит: «Я сделала аборт». И он, вместо того чтобы сказать ей что-то поддерживающее, говорит: «Иди сюда… Ты помнишь наш вечер…» Ее слова – это ведь от отчаяния. Любой человек, даже самый толстокожий, должен иначе отреагировать, а Зилов начинает ее в этот момент соблазнять. Я никак не мог понять, как это играть вообще? Ну не бывает так в жизни. Но когда мы начали играть, вдруг почувствовал этого человека. У меня не было подобного жизненного опыта, но я осознавал: у Зилова, кроме как умения нравиться женщинам, ничего нет. И в любой ситуации, которая его сбивает с ног, он начинает делать то, что хорошо умеет, – соблазнять.
В реальности ты тоже не знаешь, что сделаешь в трудной ситуации. Тем и прекрасная моя профессия: она дает возможность проживать десятки судеб.
Фото: Тата Земскова, кадры из фильмов
