Андрей Золотарёв о «Буратино», новых проектах, судьбе «13 клинической» и кризисе

Фильм о деревянном человечке, обретшем душу, преодолел в прокате отметку в 2 млрд рублей.

/15 января 2026, 5:16

/15 января 2026, 17:16

Эта сказка выбивается не только из череды «детских» картин, она редкий пример умного и одновременно зрелищного кино. Кстати, фильм спровоцировал резкий спрос на книгу «Золотой ключик, или Приключения Буратино» Алексея Толстого, продажи выросли в 21 раз.

Мы поговорили со сценаристом кинопроекта и расшифровали некоторые подтексты и характеры героев. Не обошлось в нашей беседе и без обсуждения индустриальных трендов, контента конкурентов, фестивальных проблем и неутешительных прогнозов.

«Буратино»

трейлер фильма

«Фёдор Сергеевич невероятно опасный»

Андрей, какие смыслы изначально вы вкладывали в сказку про Буратино?

Изначально для меня это была история про сепарацию, про отделение человека, его переход во взрослую жизнь через путешествие со всеми страхами и ужасами. Но когда мы начали работать над фильмом, сюжет вдруг начал превращаться в сказку про особенных детей. Про инклюзивность и сложные отношения детей, окрашенных яркой индивидуальностью, с окружающим миром.

Вы думаете, маленькими зрителями считывается этот посыл, что Буратино – кто-то вроде ребенка с аутическим расстройством?

Надеюсь, что да. Хуже нет, чем смотреть на картину с двумя березками и говорить: «Эта березка к той склоняется, наверное, потому что одна – мальчик, а другая – девочка и они любят друг друга». А художник такой: «Да, я это и имел в виду». У нас все понятно, Буратино не кукла, а человек. Просто родившийся практически сразу. Он удивителен, у него есть особенность, дающая ему много слабости, социальной незащищенности, но и много силы, потому что у него есть навыки и возможности, которых нет у обычного человека.

Остальные «дети» в фильме проработаны не так тщательно. Я понимаю, что планируется мультивселенная, продолжения. Но я как зритель не получила, например, ответа на вопрос, почему Мальвина такая поникшая и потрепанная. В классической сказке она была чистюлей, педантом и, как сейчас сказали бы, токсиком, не знающим личных границ.

Мы отошли от этого. В классической сказке и в экранизациях она действительно токсична, и слава Богу, что персонажи тогда были такие, они получились клевыми. Мы пошли в другую сторону. У всех артистов театра Карабаса одна общая проблема: они – жертвы глобального абьюза, во многом со стокгольмским синдромом до прихода Буратино. Однако эта история и комедийная, потому что перекликается с известными нам рассказами про самодуров-худруков, которые не отпускают и мучают своих артистов. И в то же время наша история трогательная и даже страшная, потому что это дети, подростки. Они находятся под влиянием мощного абьюзера, который не только унижает и принуждает на себя работать, но и заставляет их верить, что только так и можно жить, что никакой другой судьбы для них нет. И Буратино, странный персонаж, не похожий ни на кого, казалось бы, слабое звено, именно он показывает им, что можно жить по-другому. Что можно вырваться из этого круга насилия. Те, кто служит в театре, получат отдельное удовольствие от этого фильма.

Читайте также: Из фильма «Буратино» сделают трилогию

Вы же для театров пока пьесы не писали, откуда знаете, что жизнь там такая психологически нездоровая?

От артистов и тех же худруков-абьюзеров. Они сами и рассказывают про себя чудесные вещи.

Худрука-абьюзера играет Фёдор Бондарчук. Вы на него писали роль?

Вначале писал не на него. Но где-то в середине процесса мне сказали, что это будет Бондарчук, и я очень обрадовался. Карабас – лучшее, что я видел в его исполнении.

Фёдор Сергеевич – удивительный артист с удивительной магией присутствия в кадре. Он, с одной стороны, мягкий. Но при этом в нем такая энергия, такая мощь, что смотришь и думаешь: он же разорвет к чертовой бабушке.

Он говорит вкрадчивые вещи, а ты понимаешь, что в следующую секунду этот человек тебе в горло вцепится и будет душить, давить и уничтожать. Это дико круто. Мне так нравится эта энергия, и с ней так здорово работать! Если представить себе Карабаса в его исполнении добрым, который бы даже конфетки раздавал, мы бы все равно верили, что он убьет через секунду. Вокруг персонажа формируется напряженная и наглая атмосфера. Федор Сергеевич невероятно опасный (смеется).

Фёдор Бондарчук в роли Карабаса

кадр из фильма «Буратино»

Если человек транслирует такую энергию, зачем нужны все эти толстинки, двухметровая борода? Чтобы Фёдору Сергеевичу было тяжело ходить во всем этом?

Конечно, ему надо было усложнить жизнь. Надо было помучить Фёдора Сергеевича на гриме.

А взять изначально толстого актера?

Можно искать актеров по принципу: давайте на толстого выбирать толстого. Но у нас есть блестящие артисты, у нас есть способ перевоплощения. Мы играем в сказку. И в этой сказке вполне возможно создание нетривиального, нестандартного, интересного образа. Мы попробовали с этим образом поиграть с помощью бороды, накладного жира и всего того, что на Фёдоре Сергеевиче надето, и ему это жутко идет.

А вас допускают до съемок? Мне ваш коллега сценарист Илья Тилькин жаловался, что его чуть ли не метлами с площадок выгоняют.

Он, возможно, пытается вмешиваться в процесс. Я не вмешиваюсь, поэтому меня пускают.

Если вы видите перевоплощения, которые вам не очень нравятся, можете по ходу что-то поменять?

Могу, но по согласованию с продюсером. Я не являюсь продюсером «Буратино», но продюсеры – мои друзья (смеется). Мы и меняли, но, как правило, это происходило по их инициативе, потому что они гораздо лучше погружены в процесс. Обычно все меняется до самого последнего дня: постоянно что-то переозвучивается, монтируется, какие-то сцены убираются или уточняются. Короче, сценарный процесс не останавливался вплоть до премьеры.

«Мне гораздо проще с медведем столкнуться»

Хочу для себя прояснить, как вы реализовывали идею с животными. Артемон у вас собака или подросток-квадробер?

Артемон не собака. Он любитель собак. Но идея с квадробером – это забавно.

Я видела Марка Эйдельштейна на съемочной площадке, у него был немного рокерский образ, и он рычал. А в фильме он говорит грассируя, поэтому я не поняла, кого он играет.

Спросим у Марка в следующий раз, кого он играет. Я очень люблю собак и вплетал в образ это чувство. Жду, когда перееду в дом и обязательно заведу собаку.

Какой породы?

Такой широкий выбор… В детстве у меня был немецкий дог, они мне нравятся, но их сейчас мало, и это сложная порода. Мне жутко нравится и малинуа. Если хватит энергии на ее энергию, завел бы. Немецкая овчарка у меня тоже была – прекрасная собака, но ее нельзя держать в квартире, чтобы не издеваться над животным.

Вы явно не тот человек, который в голове у себя разделяет: либо кошки, либо собаки?

Котов я тоже очень люблю.

Ну это же как чай и кофе, Роналду и Месси, как красное и белое. У меня вот кавказец был, и я себя не мыслю хозяйкой кота.

Круто. У моего мастера был кавказец, я с ним гулял. Было сложно: непонятно, кто с кем гуляет. В моем случае кошки и собаки чудесно сочетаются. Сейчас у меня кот-британец живет дома. Огромный, жирный кот.

Вас не угнетает, что собаки вас любят, а котов любите вы?

Кот позволяет себя любить, но он тоже любит и скучает. Он просто хитрая тварь. В отличие от собак. Котам важна гордость, суперважно не показывать, что ты ему нужен. Но на самом деле, конечно, нужен. Это чувствуется.

Я людей с такими же повадками знаю и терпеть не могу (смеются).

Вы не видели моего кота. Он невероятный красавчик.

Правда, что хозяева и питомцы похожи?

В смысле, что мы оба жирные? Да, у нас круглые лица, мы похожи (смеется).

Марк Эйдельштейн в роли Артемона

кадр из фильма «Буратино»

А кот Базилио и лиса Алиса в «Буратино» тоже не животные?

Они не животные, это люди с образами, мошенники, и на то есть намеки: у хитрой девочки прическа в виде ушей, как у лисички, а в образе хитрого мальчика прослеживается образ кота. Но не больше. Это удивительно обаятельные аферисты, про которых надо написать отдельный полнометражный спин-офф. Я надеюсь, что мы сможем убедить продюсеров это сделать, потому что это гениальная пара…

…которая родилась еще на предыдущем проекте, «Сто лет тому вперед». Химия между Александром Петровым и Викторией Исаковой абсолютная.

На 100 процентов. На них интересно смотреть. Но в «Буратино» у них другая химия. Пара они или нет – самый большой вопрос, который я не буду спойлерить. Они сами должны это выяснить. Это и есть предмет того спин-оффа, который хочу сделать. Они, безусловно, пара, но конфликтная. Все время находятся в напряжении друг с другом, но при этом объединены общим желанием выжить и заработать нечестным путем.

Почему вы заменили мудрого сверчка тремя тараканами?

А почему, собственно, и нет? Они выступают рассказчиками этой истории.

Довлатов замечал: «В тараканах пластика гоночного автомобиля». Вам тараканы кажутся красивее сверчков?

Ой нет, я ненавижу насекомых, особенно тараканов. Наверное, это мои боль и страхи, которые приятно положить на бумагу. Мне гораздо проще с медведем столкнуться. В этом смысле попытка рассказать про милых, обаятельных тараканов – внутренняя терапия.

Что вы конкретно использовали в качестве референса – советский фильм Нечаева, сказку Толстого или «Пиноккио» Коллоди?

Для меня основной референс – советский фильм, от которого и отталкивался. Но это мое мнение, которое не значит, что режиссер и продюсеры отталкивались от того же. Для меня это какая-то история из советского прошлого. Помните эти телеспектакли, где много блестящих артистов ходили в странных костюмах? Там каст все время был невероятный. Что ни лицо, то суперзвезда. И вот на «Буратино» случилась похожая вещь. Там правда суперкаст. Я не знаю, как они это собрали.

Почему действие все-таки происходит в итальянском городке?

Нам показалось, что это обаятельно, и само имя Буратино как будто отсылает к Италии. И этот флер помогал артистам для многих подстроек, они все чуть-чуть итальянцы, Алиса и Базилио так точно итальянцы. Для меня это приятная отсылка к советским телеспектаклям и фильмам, которые использовали европейскую эстетику.

Виктория Исакова и Александр Петров

кадр из фильма «Буратино»

А как вы сценарно прописывали музыкальные номера, чтобы это не выглядело нелепой неожиданностью?

Это сложный процесс, когда сценарист вступает в жесткую связку с художником и режиссером. Ты доходишь до номера, излагаешь его смысловое содержание, как в либретто. А дальше мы собираемся и вместе придумываем, как это работает, потому что каждое действие героя внутри номера более условно и гротескно, чем в основном действии. Это требует большого режиссерского и сценарного внимания и делается только вместе, в симбиотической связи. Были сотни итераций сцен. Для сценариста музыкальный номер – классная вещь. Он позволяет пробросить огромное количество времени, за один номер можно рассказать полтора сериального сезона. Поэтому надо быть в режиме «горшочек, не вари!» и себя ограничивать. А режиссер находит баланс между придумками и реальностью. Работа с Игорем Волошиным, Сашей Андрющенко, Мишей Врубелем заключалась в том, чтобы упаковать в капсулу каждого номера нужное количество информации, не раздувая ее. А вообще, мы с Аксиньей Борисовой, Алиной Тяжловой и Сашей Андрющенко создали офигенную историю, не стыдно ни разу.

То есть вы способны оценить свой проект?

Да, я достаточно самовлюблен, чтобы сказать, что это классно. Ну, правда, редко бывает, что я уверен. Но с «Буратино», как и со «Словом пацана», я уверен.

А вы вообще рефлексирующий человек?

Да, я как дурак просто! Когда выходит кино, сижу и читаю все рецензии. Мне надо работать, а я вместо этого зачем-то самобичеванием занимаюсь про то, какую шляпу написал. Постоянно так делаю. И это ужасно, надо от этого как-то избавляться. Но, поскольку я редко посещаю психотерапевта, пока не получается.

Обижаетесь на критику?

На огульное охаивание обижаюсь, на обесценивание обижаюсь. Но это не то чтобы прямо смертельные обиды. Я просто плохо думаю про людей, которые это пишут, ставлю галочку «дурак» – и пошел дальше.

Андрей Золотарёв с детьми на премьере фильма «Буратино»

фото: Анна Темерина

Про христианские отсылки, душевные травмы и пролеченных продюсеров, не отдающих долги

В фильме много христианских аллюзий, о них нам подробно рассказал Игорь Волошин. А Александр Яценко признался, что в образе папы Карло воплощал отца из притчи о блудном сыне. Вы закладывали такие смыслы?

Яценко – великий артист, он сыграл невероятно трогательного человека. Такой прямо папа-папа. Его безумно жаль всю историю. Мне кажется, это очень крутая роль. Мы рассказали, почему так сложилось, что в жизни он один, и почему история с Буратино для него такая драма. Подобными аллюзиями активно не пользуются в кино от отсутствия культурного фона. На самом деле это очень удобный инструмент автора, контекст создает подтекст, и это позволяет истории быть многогранной. Позволяет сразу на двух планах ее рассказывать, есть внешняя часть, но есть и более глубокий, узнаваемый зрителями смысл, позволяющий по-другому взглянуть на сюжет. А не пользуются этим инструментом в кино просто потому, что не умеют. Не обязательно же именно библейские темы брать в подтексты, есть множество историй, которые дошли до нашего времени. И тот факт, что они выжили спустя тысячелетия, уже свидетельство того, что это достойный нарратив, способный стать фоном. Но это, конечно, не самоцель, не обязательная задача – во что бы то ни стало рассказать в каждом фильме библейскую историю или притчу.

Читайте также: Игорь Волошин о Буратино, Балабанове, Линче и Христе

Но ваше богословское образование в этом помогает?

Меня всегда интересовали эти темы. Осознавал, что вообще про это ничего не знаю. Это какая-то попытка понимания веры. Потому что в богословии же не объясняется, что наверху, а что внизу, там же не про это, а про то, что такое вера вообще. Это интересно – как люди пытаются осознать то, что они осознать не могут. Мы живем в режиме червей, которые про самолеты рассуждают, и нам сложно выходить за рамки своего понимания. Но ничего интереснее этого нет.

А почему вы все-таки ушли с богословского отделения?

Ушел, потому что было сложно, это тяжелый факультет. Мне лет 19, самому младшему, после меня, лет 35, нас человек восемь, маленький факультет, локальный, и объясняли сначала для всех, потом для тупого Андрея.

Да не верю.

Правда. Я ничего не понимал, у всех было высшее образование за плечами, все уже где-то поучились. Меня, конечно, тоже приняли через экзамены. Не могу сказать, что я совсем идиот был. Поступил как-то, но учиться было очень сложно. Главное, я понимал, что тяну команду назад, как в той игре. Они все такие классные, а я просто не вывожу. Надо было куда-то перевестись, а в рамках университета, где я учился, единственный факультет, куда можно было без экзаменов перевестись, был факультет режиссуры. И вот я здесь, в кино.

Андрей Золотарёв

фото: пресс-служба фестиваля «Маяк»

Не возникает желание с возрастом вернуться к богословию?

Конечно, возникает. Я с большим удовольствием это бы сделал, надо немножко разгрестись. Не знаю, случится это или нет, но я бы и на факультет с удовольствием вернулся. Но вообще я в медицинский хотел поступить. Меня все время тащит либо в теологические, либо в медицинские темы. Мне в принципе интересно, как это все устроено, и мне очень не хватает базового образования, с ним было бы гораздо проще.

Хотя ждать от меня каких-то суперглубокомысленных вещей не стоит. Я сам не очень глубокомысленный человек. Я довольно… как бы это сказать… зрительский, поверхностный.

Мне кажется, то, чем мы занимаемся, скорее из сферы эмоционального восприятия. Мы как тот актер, которому не надо играть интеллектуала, пытаемся в большей степени эмоциями оперировать. Потому что если выбирать, эмоциональное подключение или интеллектуальное кино, то эмоциональное – это в десять раз больше зрителей.

С другой стороны, глубинные смыслы как будто заложены в вас самой биографией: богословское обучение, папа-индус, чужое отчество, мама, родившаяся в Австрии… Какой простор для самоанализа, не каждый сценарист может похвастаться такой драматургией личной жизни.

Так у них не копали, мы не знаем, что там можно обнаружить. Благополучная биография – она же внешне благополучная. Кстати, я с большим подозрением отношусь ко всем вообще, а к благополучным особенно. Мне все время кажется, что они что-то скрывают. Не знаю, если бы у меня была другая биография, иначе бы я писал и чувствовал? Наверное, иначе. Мы же все через травмы пишем. Я не встречал людей, у которых прекрасная жизнь, роскошная семья, как из рекламы майонеза, и вот они занимаются сценариями. Может, кто-то через счастье это делает, но счастливому, как и пролеченному человеку, трудно быть сценаристом.

Ну, пролеченному и актеру не надо в кадр.

Так и есть. У такого человека необходимость контактировать с творчеством исчезает. Конфликты, боли – ты каждый раз это через себя протаскиваешь, находишь в себе точки, которые тебя эмоционально цепляют, потому что ты просто не пролечен. Если со всеми нормальную терапию провести, то никого ничто вообще волновать не будет, ты в отличном состоянии находишься, тебя эти конфликты эмоционально не задевают.

Я знакома с несколькими сильно пролеченными людьми – увы, это пустые глаза и такое зловещее спокойствие.

Я боюсь этих пролеченных людей. У меня есть друг, он продюсер, и он должен денег всем. В какой-то момент сходил к терапевту, и тот за несколько сеансов ему объяснил, что он никому не должен. Теперь получить от него деньги очень сложно.

А как, по-вашему, жизнь обычного человека, скучного обывателя, может стать предметом творческого изучения?

Ну, вот Чехов доказал, что может. Вопрос – что с этими обывателями происходит. Второй вопрос – сколько это собирает зрителей (смеется). В момент, когда это начнет конкурировать с «Аватаром», мы скажем: у нас появился новый фокус. Но пока этот арт, попытка поговорить о трудностях или радостях жизни простого человека – как бы наблюдение за бабочкой. И это не про содержание, не про зрителя, это про попытку создания новой формы. Это интересно, но меня не очень привлекает. Я не понимаю этого, не умею делать и не лезу туда даже.

Про тренды и культуру обид

Отсутствие интереса топовых сценаристов к арту приводит к формированию пугающих трендов. Спрошу вас как сценариста, заложившего «Словом пацана» моду на 80–90-е в кино. За прошлый год мы посмотрели «Где наши деньги», «Дети перемен», «Лихие» Быкова, «Путешествие на солнце и обратно» Романа Михайлова, «Обнальщик» Бориса Акопова. Все это здорово, но уже невозможно подключаться, ничего нового не открывается.

Вы хорошие примеры привели, это не проблема еще, а признак будущей проблемы, дальше поплывут кораблики поменьше. Чем дальше, тем более мелкие продюсеры будут пытаться в этот последний вагон заскочить. Я всегда говорю, что тренд – враг кинематографиста. Вот эти трусливые продюсеры, которые, увидев чужой успех, бегают друг за другом и снимают одно и то же…

Самый распространенный нынче упрек кинематографистам – тренд на нещадную эксплуатацию советских сюжетов. Вы и сами в нем участвуете?

Хоть я и сам участвую в этой эксплуатации, но с подозрением к ней отношусь. Мне вообще не очень нравится трендовость. Тренд – слово ругательное, и порядочному кинематографисту за него держаться не стоит. Но вот эти волны хейта – буря в стакане, не имеющая отношения к зрительскому интересу. Ставлю себя на позицию этих людей и думаю: вот что может меня заставить войти в интернет, докопаться до какого-то аккаунта и под ним написать что-нибудь о фильме, который еще не вышел, но при этом у меня уже есть предубеждение? Наверное, ничего.

Что это за культура обид? Ну серьезно, что значит «посягнули на святое»? Мы что, изымаем память, как в фантастических фильмах?

Что произойдет с тем самым советским фильмом «Москва слезам не верит» или «Приключениями Буратино», если снимут новую версию? Из видеотек их изымут, пленку сожгут? Они как были, так и останутся, люди просто посмотрят новую версию, останутся довольными или начнут плеваться, а потом вернутся к оригинальной картине и еще раз восхитятся. Но режим обид возникает у людей заранее, на низком старте, они сидят с готовностью хейтить что-то, еще не видя продукта, с ощущением: «На что бы мне поскорее обидеться? Где там обругали мою память?»

Если говорить про тренды, то в чем феноменальный успех турецких сериалов в России?

Это весьма эмоционально окрашенные и недостаточно часто делаемые у нас истории. Мы недооцениваем мелодраму, наш фильм «Лед» показал, что жанр любим всеми, даже мужчинами. Их очень сложно заманить в кино на такое, но, если заманился, он чудесно плачет весь фильм. Все работает. Турецкие сериалы просто закрыли для нас эту нишу. Для нас это сказочный мир, путешествие в Нарнию, где нам рассказывают, что бывает такая любовь. Когда ты смотришь русское кино, говоришь: «О, здесь соврали! Это не то, тут не так». А когда смотришь иностранное, все это пролетает мимо. Они, может, еще больше врут, но ты этого просто не видишь, потому что не погружен в их культурный контекст. И когда это турецкая история, ты ее априори воспринимаешь как фантастический допуск. Это не американская, которая для нас более реалистична, это именно сказочная какая-то штука, волшебный мир, волшебные отношения.

«Слово пацана. Кровь на асфальте»

кадр из сериала

Такой же допуск в индийском кино, его в советское время очень любили.

Там даже больший допуск. Но в Советском Союзе жили невероятно наивные люди, и 90-е это показали. Все то, что с нами случилось в конце 80-х и в начале 90-х, в основном произошло от нашей наивности. Причем не только населения, но и руководства страны тоже. Они жили с этим ощущением чуда и искали его в том числе в кино. А теперь кино как чудо девальвировалось.

Мы перестали стрелять в полотно, когда поезд прибывает на станцию. Мы поняли, что эта штука просто нас развлекает, это интертейнмент. А во времена индийских фильмов в советском прокате мы с ожиданием чуда приходили в кино. И чем больше у нас было это ожидание, тем больший фантастический допуск мы готовы были принять. Поэтому полюбились все эти летающие люди, внезапно поющие женщины, гигантские кордебалеты…

В вас играет индийская кровь?

Играет ли кровь? Не знаю (смеется). Болливудское кино смотрю, как все не индийцы. Потому что я же никогда не воспитывался как индус. Я даже в Индии не был. У меня русское сознание. Но если меня проверить на ДНК, не знаю, найдется ли во мне вообще русская кровь. Наверное, одна четвертая или восьмая. Но воспитан я в русской культуре, поэтому и считаюсь русским. И в общем и смотрю на все как любой русский.

Индусы – прародители мюзиклов, того, к чему мы сегодня как к тренду пришли в кино, но, кажется, пока не достигли их высот.

Современное болливудское кино невероятно крутое. Они все еще остаются верны своему странному нереалистичному стилю повествования, но, боже, как у них работает кордебалет, как они ставят танцы, насколько же масштабно это делают. Ты смотришь на кадр, где нет CG, нет графики, просто огромный кадр с гигантским количеством танцующих людей, сложно постановочный, и поражаешься: никто не косячит, никакая зараза ни в каком 48-м ряду не в ту ногу не попадает. Все всё делают идеально! Это искусство! Никто в мире так не делает. Но я считаю наш пример со «Льдом» хорошим, нам повезло, что там популярная музыка. Все-таки важно, чтобы она эмоционально совпадала с тем настроением, которое есть в истории. Было бы круто, конечно, делать настоящие мюзиклы с оригинальной музыкой, это большая амбициозная задача, но пока к этому снаряду сложно подойти.

Про хоккеистов и прочих потерянных героев

Индийский кинематограф, кстати, нам демонстрировал всегда очень четкого героя. Это был мужчина, который умел драться и принимать решения. Русское кино тоже долго воспевало отважных и самодостаточных, хотя сегодня находятся те, кто даже Гошу из «Москвы слезам не верит» называют психологическим абьюзером. Кажется, будто поиски героя закончились с «Братом». А дальше пошли такие персонажи, которых будто выписывали люди, начитавшиеся «Гарри Поттера», инфантилы, которые если латте не на кокосовом молоке, то в депрессию. Что произошло с русским героем-мужчиной?

Ну, это с обществом произошло. Мне кажется, художники все время, осознанно или неосознанно, пытаются отражать то, что происходит в обществе. Даже в жанре сказок. Художник же не в безвоздушном пространстве живет, он в этом обществе находится, хотя и должен быть белой вороной и не заниматься назиданиями, выходить и басню рассказывать, как у Крылова.

У вас есть проект «Русская пятерка» про хоккеистов. Могло бы стать ответом «Жаркому соперничеству». Почему сериал не выходит?

Да, этот сценарий про Фетисова, Ларионова, Козлова, Федорова и Константинова написан. Он про очень мужские и очень русские характеры. Проект сложный, и, поскольку это большая международная история, он пока в подвешенном состоянии.

Что в этих мужчинах было такого, что вас заставило о них написать?

Это интересная тема про людей, которые… Вы знаете, самое опасное, что с ними происходило, – это то, что они в какой-то момент почувствовали себя предателями. Их многие так называли, причем и здесь, и там. Здесь их обвиняли в том, что сбежали от трудностей 90-х. А там были люди, которые выходили с плакатами про «грязных коммуняк», которые приехали зарабатывать деньги, подсиживая американских парней.

Сейчас, извините, уйду в производственную драму. Русский хоккей в тот момент был балетом. То есть искусством. Американский хоккей очень прямолинейный – это когда шайбу зафигачил поближе к воротам и кто-то ее забивает, вот у них такой принцип. А русский хоккей про рисунок, вот почему это балет. И был один гениальный человек, вот этот «Скотти» Боумен, тренер «Детройт Ред Уингз», который в какой-то момент понял, что ему нужен не один русский, не двое русских, а вся пятерка – и тогда это сработает. Нельзя взять одну балерину, поставить ее в «Шоугелз» и вдруг сделать хорошее шоу. Нужно пять балерин.

Он привел этих пятерых русских, и дальше случился парадокс. Потому что люди, которых обвиняли в том, что они предатели, в итоге весь мир научили играть в русский хоккей. Это история экспансии нашей культуры. Это история про то, как наша русская культура, которая здесь зародилась, хоккейная культура, завоевала весь мир.

Это всегда так круто, когда мы убеждаем методом soft power – спортивными победами, мультфильмами Бронзита, актерскими работами в «Аноре», номинациями на «Оскар»…

А какая еще экспансия должна происходить? Вот ровно такая и должна. Хуже нет, когда Олимпиады для кого-то отменяются, когда культуру отменяют. Это делают феерические идиоты. Я вот ни с какой точки зрения – ни с их, ни со своей – не могу это понять. Это тупость. И противостоять ей можно вот такими проектами.

«Русская пятерка» – все-таки байопик?

Да.

И как прототипы реагируют на кино о себе?

Очень сложно. Мы со всеми встречались, со всеми разговаривали. Искренне не знаю, выйдет этот проект или нет. Сценарий есть, но даже не понимаю, у кого сейчас права, потому что они кочевали. Надеюсь, мы когда-нибудь к нему вернемся.

Андрей Золотарёв

фото: пресс-служба фестиваля «Маяк»

«С родственниками Петра I не пришлось договариваться»

Исторические фильмы, байопики, великие произведения литературы – всегда опасная зона для сценаристов. Вы можете абстрагироваться от претензий и сказать: «Я художник, я так вижу»?

Нет ничего хуже, чем делать байопик. Для автора это просто смертоубийство. Это очень тяжелая и нудная работа, где ты половину калорий тратишь на то, чтобы убедить родственников человека, о котором пишешь, или самого человека, что мы делаем не житие. Мы делаем кино, а кино предполагает конфликты. Нельзя делать историю про человека, у которого все было хорошо, а стало еще лучше. Конфликты предполагают, что это какая-то сложная личность, наверное, не всегда поступающая правильно. Но именно это понимание протащить через родственников героя сложно. А когда этот человек стал иконой, памятником, то близко к невозможному.

Если же речь идет просто об исторических фильмах, то здесь полностью воля автора и не надо ему палки в колеса вставлять. Другое дело, что у нас нет канонического понимания истории. У нас она сложнейшая, богатая, и любой ее участок, если выйти с ним и громко начать читать учебник на Красной площади, обязательно спровоцирует какого-нибудь человека подойти и сказать: «Нет, все было не так!» Но какого черта слушать кого-то? Пожалуйста, оставьте кино кинематографистам. Пусть они сами принимают решения. Вам не нравится? Ну снимите свое.

Вы же сценарист фильма «Рождение империи» режиссера Андрея Кравчука, который выйдет в конце года?

Да, и тут немножко попроще. С родственниками Петра I не пришлось договариваться (смеется). Это не байопик все-таки, даже название предполагает, что это про то, как наша страна стала такой, какая она есть сейчас. Тут сложности скорее драматургические, потому что это огромный пласт истории, военный период, и как все это впихнуть в тот объем, который зритель может высидеть в кино?

Петр в этом фильме великий император, который «окно в Европу» и всякое такое? Или личность, как вы и декларировали, способная поступать неправильно?

Без сомнения, Петр – великий император. Но это история про конфликты, а не про то, как у него все отлично получалось. Повторюсь, фильм не в первую очередь о личности Петра. Вот был такой советский жанр производственная драма. «Рождение империи» – это производственная драма. Только про всю страну. Про производство империи.

Александр Горбатов и Алексей Гуськов

кадр из фильма «Рождение империи»

Про «Норд-Ост»

Вы работали в Московской службе спасения и были командиром экипажа, который первым приехал к Театральному центру на Дубровке, захваченному террористами в 2002 году. Никто еще ничего не понимал, а вы уже знали, что происходит. Почему до сих пор не написали про трагедию «Норд-Оста»?

Я не знаю, с кем это сделать.

Из режиссеров?

Нет, из продюсеров. Если сейчас меня заставить как-то сформулировать, о чем «Норд-Ост», я не отвечу. Мне кажется, мы склонны свой опыт неправильно интерпретировать. Есть большая опасность, когда сценарист пишет про то, что он пережил, потому что мы свой опыт либо недооцениваем, либо переоцениваем. Нам сложно посерединке удержаться. Я помню, как это происходило шаг за шагом, могу просто восстановить события: «Вот шаг A, B, C, D»… Но эта дискретная картинка не складывается в единое целое, мне очень сложно это сделать именно потому, что у меня есть к этому эмоциональное отношение.

Может, ваше эмоциональное отношение как раз способно стать отправной точкой?

Отправной точкой оно может являться, но сложность в процессе, потому что одно дело, когда ты берешь чужую тему, как вот «Слово пацана» – мы взяли проблематику, которая от нас отстроена: примерно понимали, что происходило в те годы, частично сталкивались с этим, но все равно не были погружены и относились к истории как исследователи. Да, мы пытались пропустить все через свои травмы: какие у нас друзья были, а какие мы сами были? Мы вспоминали и собирали это как пазл. А «Норд-Ост» – цельное событие, трагичное, очень тяжелое, там множество совершенно удивительных героических историй, но все это мозаичная картинка для меня, не складывающаяся в единое целое именно из-за эмоционального отношения.

Про Юру Борисова, Максима Матвеева и талант, который испаряется

Ваши сценарии, например «Триггер», позволили многим актерам перезапустить свои карьеры. А почему, как вы думаете, время выбрасывает на волну одного какого-то актера, который становится бешено популярным, потом пена сходит и о нем не говорят. Зритель пресыщается или у актера талант отнимается, как только начинает бронзоветь?

Талант отнимается, да. Я не знаю, какой механизм отъема таланта существует, но он есть.

Даже богословское образование вам не позволяет сделать конкретное умозаключение?

Не позволяет. Я могу лишь предположить, написать сценарий про отъем таланта.

Ого, это была бы крутая история. Вы, кажется, немного прикоснулись к ней, когда продюсировали сериал «Дайте шоу».

Ну не совсем. «Дайте шоу» – история, где есть мысли про разбрасывание талантом, но сверху такой острый соус… Из-за темы изнасилования там все яростно, там столько копий сломано – что можно себе позволить, что нельзя. Этот соус забивает все остальное, там сложно эту тему разглядеть. Но вообще тема таланта очень интересна. Почему талант уходит, я правда не знаю. Но иногда бывает камбэк мощный. Например, Юрий Стоянов, которого сейчас раздирают на части. Он невероятный, оld is the new black просто у нас. Он не старый артист, но и не очень молодой. У него всегда были прекрасные роли. Но вдруг про его обаяние на какой-то момент все забыли. А сейчас раз – и снова здравствуйте.

А в чем загадка Юрия Борисова? Может быть, в этой утерянной экранными героями мужественности?

Я в актерах не сильно разбираюсь. Иногда прямо даже не доверяю себе в смысле кастинга. Потому что не всегда попадаю. Я вообще не уверен, что могу что-то визуальное оценить. У меня визуальный вкус не очень точный. Я не тот человек, который будет ходить по художественной галерее и говорить: «Это хорошо, это плохо». Скорее я тот, кто реагирует: березку нарисовали вроде похоже – ну и хорошо. С актерами то же самое. Если я эмоционально включаюсь, мне сложно отделить актера от истории, я не могу сказать: «Сценарий фиговый, а актер хороший». Для меня если сценарий плохой, то и актер плохой. Но есть профессионалы, которые видят, что у артиста потенциал, что вот он тут так сделал, а может по-другому. Юра Борисов, на мой непросвещенный взгляд, многогранный человек, который может сыграть что угодно вообще.

У него еще и лицо какое угодно?

Он вообще какой угодно. Он просто как тесто.

Классическому красавцу типа Макса Матвеева трудно быть каким угодно?

Максу вообще сложно. Я вот пробовал из него тварь делать – мы с ним короткометражку снимали. У него вся натура противится этому.

Милош Бикович в «Дайте шоу»

кадр из сериала

Про игроманию и братьев Андреасянов

Андрей, вы способны оценить чужой продукт, восхититься?

Конечно. Вот Fallout – классная вещь. Мне игрушка очень нравится, играл в нее давно. Но и сериал порадовал.

Вы игроман?

Я не игроман, потому что у меня нет времени играть. Мне тяжело играть больше получаса, быстро надоедает. Но я слежу за всей этой индустрией, мне она безумно нравится. В компьютерных играх заложен особый тип драматургии. Но есть огромная проблема. Гениальные студии делают фантастические игры на территории бывшего СНГ. Реально крутые. Но их создают люди довольно молодые, они по типу своему хейтеры. И они хейтят все русское кино. Из-за этого и относятся к сценариям как к ненужной части. У них сценарий пишет не пойми кто, и из-за этого все русские игры… У меня просто кровь из ушей течет, когда я слышу эти диалоги, смотрю эти сюжеты. Это ужасно.

Надеюсь, наступит время, когда люди, которые создают трипл класса А, игры, поймут, что им нужно делать как Last of Us, как Fallout, а не пытаться по принципу «я и Вася сейчас напишем игрушку». Они вкладывают гигантские деньги и просто забивают болт на сценарий, не знают, что такое мелодрама, а в играх она должна быть обязательно. Мы же пытались, создавали игровую студию, работали с этими ребятами. Я сам с большим удовольствием написал несколько сценариев. И все время мы упирались в то, что разработчики на каком-то этапе, отвечая на вопрос, куда пропал какой-то сценарный кусок, говорили: «Проголосовали с ребятами, не хотим, чтобы эта девочка была там… Чтобы любовь, слюни, сопли». Ты не знаешь, как с этим бороться, потому что это какая-то поколенческая проблема. Вот пока подход не переменится, наш игровой бизнес не сдвинется.

Вроде «Кинопоиск» начал активно заниматься играми и ИРИ спонсирует какие-то.

Хорошо, молодцы. Но вопрос – кто это пишет. Если Роман Кантор пишет игру – это хорошо. Если Вася, Петя из студии по принципу «Ну, я вроде могу» – это плохо.

Если говорить о чужом контенте, то вот еще что интересно: ваш «Буратино» по сборам идет ноздря в ноздрю с «Простоквашино». Как вы относитесь к тому хейту, который традиционно достается Сарику Андреасяну при том, что он в пример многим отбивает фильмы, зарабатывает и почти никогда не получает от госструктур денег?

Это наша радость и боль (смеется). Сарик и Гевонд Андреасяны – офигенные ребята. Они по-человечески очень хорошие люди. Гевонд Андреасян – гениальный продюсер. Я не понимаю, как он это делает, но он это делает. Он очень крут и может одновременно рулить гигантским количеством проектов. Он человек, у которого обаяние развито на 500 тысяч процентов, и он пользуется им как может – привлекает очень хороших артистов в истории. Иногда истории спорные, как и сценарии. Способ съемки своеобразный. Экономный. Это технология их производства, они так работают. Но индустриально все равно это хорошо, потому что они идут по возрастающей. Каждый их следующий фильм лучше предыдущего.

Может, я бы не стал делать «Онегина». Да простят меня ребята за сослагательное наклонение. Но они сделали – и молодцы, я просто не очень понимаю, зачем брать Пушкина и убирать оттуда рифму. Но, опять же, получилось ведь не фуфло. Выглядит все красиво, красивые люди ходят по красивым кадрам, говорят какие-то слова.

Следующий проект будет лучше. И дай Бог, в какой-то момент все станет совсем хорошо. А по-продюсерски они очень крутые.

Почему так важно, чтобы кино зарабатывало деньги? Не для того, чтобы продюсеры богатели (хотя и это тоже, слава Богу, пусть богатеют). Кино должно зарабатывать деньги, потому что без этого индустрия жить не будет. Нельзя заниматься только искусством исключительно как служитель. Наше государство создало два разных института. Есть отдельно Минкульт, куда за искусством, есть отдельно Фонд кино, куда за индустрией. Если много денег надо, идите в Фонд кино. У них даже есть программа «Автор». Классная, кстати. Можно без всякого продюсера прийти, показать сценарий, и они будут тебе год или два платить зарплату, чтобы ты мог дописать историю. Это очень круто. Движуха в индустрии есть. И Андреасяны молодцы, что в ней активно участвуют.

Андрей Золотарёв

фото: пресс-служба фестиваля «Маяк»

Прогнозы: останутся сливки

Все пугают следующим годом. Чего киноиндустрии ждать?

Будет сложно. Не могу сказать, что плохо. Некоторое время еще будут продолжать выходить проекты с большим количеством рекламы, потому что люди потратили большие деньги, все дорого-богато, а на выходе пшик. Еще какое-то время зрителю будет сложно выбирать, но… Случится перегной, а потом из этого перегноя пойдут ростки новой индустрии.

Момент, когда на рынке появилось много денег, случился примерно три-четыре года назад, не так давно. Этот переизбыток привел к кадровому кризису, стали пропадать режиссеры, операторы, сценаристы, актеры – никого не найдешь. За всеми художниками-постановщиками надо было в очередь записываться на полтора года вперед, потому что они были разобраны. К чему это привело на следующем этапе? К тому, что любой дурачок, который вчера снял невнятный короткий метр для какого-нибудь заштатного фестиваля, сразу же начал получать бюджеты на блокбастер, потому что просто некого было ставить. В производстве находилось огромное количество фильмов, которые снимали неофиты. Иногда талантливо, иногда бесталанно, но, главное, без опыта. И это привело к выходу большого количества сериалов, с большими бюджетами и слабой value. У всего происходящего есть большой минус: зрителю надо сцепить зубы и потерпеть. Но есть и большой плюс: эти неофиты получили мгновенный опыт. В других условиях они шли бы к профессии 10 лет. Поэтому просто полтора года терпим, потом все люди, которых опыт ничему не научил, выметаются из индустрии. Остаются сливки, и вот они работают.

Читайте также: Антон Калинкин: «Киногод будет тяжелым, но интересным»

Как-то вы злорадно это сказали.

Да, и не скрываю этого.

А что с фестивалями произойдет? Есть точка зрения, что не все выживут.

А фестивали наконец, надеюсь, договорятся. Честно говоря, непонятно, что хорошо для фестивалей – то ли конкуренция, то ли договоренности. Мы же страна сезонная, у нас есть яростные зимние фестивали, как ханты-мансийский «Дух огня» или чукотский «Золотой ворон», где ты через пургу пробираешься в кинотеатр. Это же классно, здорово! Но большинство фестивалей теплые, сезонные. Редко кто заявляется на раннюю весну или позднюю осень. И из-за того, что они так плотно стоят, начинают друг с другом конкурировать, переманивать друг у друга фильмы, и в итоге контента хватает не всем. Фестивалей много, контента хорошего мало, но никто не хочет сокращать программу. Потому что понапридумывали себе номинации, понавыковывали призов. Их надо всем раздать, а раздавать некому. Если уж по гамбургскому счету к этому подходить, то, конечно, отборщикам хорошо было бы оставлять половину из того, что они в итоге включают в конкурс.

Во-о-от. Вы же с Сергеем Минаевым отборщики «Пилота». Вам тоже хорошо было бы половину не отбирать?

Вообще, чем меньше, тем лучше. Если бы была возможность три фильма показать, мы бы так и делали. Но мы не можем этого допустить, «Пилот» – индустриальный фестиваль, и мы просто обязаны показать всю палитру.

Вы прямо все отсматриваете из «пилотной» программы?

Да, и, упреждая вопрос, нам не все нравится из того, что отбираем, но это отбор осознанный, мы стараемся жанрово разнообразить конкурс, потому что специфика «Пилота» в том, что ты весь день сидишь в душном зале и смотришь на экран очень долго, это не два фильма в день.

Я уже спрашивала у генерального продюсера «Пилота» Антона Калинкина, не являлась ли в результате такой насыщенной и разношерстной программы победа «Любопытной Варвары» неким протестом жюри. А вы как думаете?

Может быть. Но я отношусь к этому по-буддистски. Жюри потому и жюри, что у них есть свое мнение, их четыре человека, а не один. Не надо ждать, что их мнение совпадет с мнением всех посмотревших. Я все время удивляюсь, когда выходишь после жюрения какого-то фестиваля и слышишь: «Как вы могли так выбрать?» Идите сами выбирайте, что вы прикопались? Вам нравится одно, другим нравится другое. Людям же не крест на лбу ставят.

Вы сами часто бываете членом жюри. И при этом работаете с разными продакшенами и целой «НМГ Студией». Насколько вы ангажированы корпоративными интересами?

Ну, ангажирован, конечно. Как сказал один наш старший товарищ, корруппирован дружбой. НМГ – родной холдинг, понятно, что я интегрирован в его творческие процессы. Но ни разу не было такого, чтобы у меня был какой-то конфликт интересов из-за того, что я в нем работаю. Ни они никогда не пытались что-то продвинуть, ну и, собственно, у меня такого ресурса, наверное, нет. Но даже если бы был, слабо себе представляю, чтобы кто-то позвонил из НМГ и сказал: «Давай вот этих наших протолкни куда-то вперед». Это очень странная вещь. За все время жюрения я, может быть, раза полтора столкнулся с какой-то попыткой лоббирования чего-то, и это была не НМГ.

Андрей Золотарёв

фото: пресс-служба фестиваля «Новый сезон»

Про «13 клиническую» и московских ведьм

В чем заключается ваша работа креативного продюсера большого холдинга?

В участии в контентном комитете, в принятии решений по проектам, которые запускает студия, в креативном участии в некоторых проектах.

Подбрасываете идеи?

Подбрасываю, конечно, а иногда рублю чужие.

То, что вы стали продюсером и создали собственную компанию Iney Production, изменило вас как сценариста? Вы теперь лучше понимаете, как продавать сценарии, какими они должны быть, чтобы их купили?

Дело в том, что до того, как я создал компанию, все сценарии приходили от продюсеров. Я до этого никогда ничего не продавал, и мне сложно понять, лучше я стал или хуже понимать. Приходил продюсер и говорил: «Давай сделаем это!» Я говорил: «Окей». И пока я это делал, появлялись еще несколько других проектов. Сейчас в своей компании я принимаю решения, что мы хотим делать. И это такое странное ощущение, как будто ты остался дома без взрослых: могу телевизор посмотреть, могу это сделать, то… Пока немножко странненько, но мы с этим боремся.

Урбанистическое фэнтези про школу московских ведьм дописали?

Да, мы написали сценарий, очень надеюсь, что история получится, там всё для этого есть. Это история про подростков по большей части. И хочется такой каст, которого мы не видели, было бы очень здорово собрать не суперзвезд.

Идете по тропинке Жоры Крыжовникова и «Слова пацана», открывших много новых лиц?

Ну да, но мне кажется, он это сделал не потому, что пытался найти новые лица, он просто всех попробовал, у него была такая возможность. Жора Крыжовников такой режиссер, которого актеры на руках должны носить. Они, собственно, и носят, потому что он очень комплиментарен для актера. Мне кажется, он может кого угодно в кадр поставить и сделать звездой. Это его какой-то скилл. А у нас задача – действительно найти новые лица.

Откуда взялся ваш интерес к потусторонним и научно-популярным историям? Вы говорили, что реализовывали «13 клиническую» как личную мечту.

Это же иррациональная вещь, в этой любви нет логики. Это что-то из детства. У нас во дворе был видеосалон, где за рубль можно было посмотреть по телевизору какие-нибудь кассеты. Мы смотрели научно-фантастические фильмы, четвертые «Звездные войны», «Полет навигатора». Вот это все производило невероятное впечатление на уровне мира, в который приглашали заглянуть. Ничего подобного у нас тогда в кино не было. Это было что-то запредельное, то, чего не может быть, очень крутое. И вот, наверное, эти детские свои мечты я и реализовываю теперь. В экранизации Стругацких («Трудно быть богом». – Прим. ред.), которых тоже в детстве читал, в том числе.

Про «Трудно быть богом» мы многое уже знаем. А вот «13 клиническая», обретшая фанбазу, подзависла. Порадуете еще поклонников, вроде бы истории есть куда развиваться? Будут ли продолжения?

Проект «13-я клиническая» изначально был рассчитан как минимум на пять сезонов: они придуманы, к каждому сезону есть синопсис. Эта история продолжается и вперед, и назад, и в глубь веков. И существует продолжение первого сезона.

Но есть две большие проблемы. Первая связана с тем, что права на проект у «Иви», и планов на продолжение, насколько я знаю, у них пока нет. А вторая проблема заключается в том, что актер, исполняющий роль Керта, к сожалению, скончался. Прекрасный артист Мурат Бисенбин, которого мы потеряли. И это, конечно, существенно ограничивает продолжение именно первого сезона.

Андрей Золотарёв, Михаил Врубель и Жора Крыжовников на премьере сериала «Москва слезам не верит. Все только начинается»

фото: пресс-служба Wink

«Могу и в ночном клубе писать»

Вы автор роскошного умозаключения про кортизоловых и эндорфиновых сценаристов: первые пишут на стрессе, подстегиваемые дедлайнами, вторые – по графику. Я раньше думала про себя, что я мастер прокрастинации, но, спасибо, вы объяснили: во всем виноваты гормоны.

Да, так у всех. Мы вот с коллегами встречались недавно, сидели, выпивали и об этом заговорили. И выяснили, что очень мало организованных людей. И они вызывают подозрения, неприязнь, зависть, и вообще мы с ними не выпиваем, быстро исключаем из конкретики.

Когда вы не пишете сценарий в кортизоловом состоянии, чем занимаетесь весь день?

Разговариваю. Я вообще 80 процентов времени трачу на зумы, встречи. Сценарии – это по большей части говорильня. Ты просто говоришь, говоришь, говоришь. Вы что-то там наметили, тут в блокнотик записал, здесь, переписал 580 раз. А потом в какой-то момент садишься и пишешь, и вот это «садишься и пишешь» – не такой большой процент времени.

Это же самое приятное – писать?

Писать ужасно неприятно, просто кровь проступает из руки и через ручку выливается на бумагу. Я с трудом пишу, не люблю. А что, вам нравится писать?

Да. Когда это кортизоловое состояние достигает пика.

Нет, ну когда кортизол… Нравится ли лошади бежать, когда ее понукают? Она бежит, да, тем не менее там кнут, там шоры. Вот я в таком состоянии и пишу.

Вам нужны какие-то особенные условия для творчества? Вот Маловичко удаляется на чердак, а Тилькин уезжает писать в офис.

Мне ничего не нужно, если у меня есть кортизол. Я могу и в ночном клубе писать. В центре зала. Мне все равно.

Вы как-то признались, что написали хороший текст пьяным на скале.

Господи, зачем я это сказал? Один раз это было. Я не то чтобы бухаю, чтобы писать. Нет, конечно.

Пьяные и трезвые тексты в принципе же не отличаются?

Ну в принципе и я не очень отличаюсь, если честно. У меня нет такого, что я пью и как-то по-другому себя веду. Я, наверное, не могу столько выпить, чтобы по-другому себя вести. Мне тяжеловато.

А к ИИ при работе с текстами часто обращаетесь или видите в нем угрозу для индустрии?

Обращаюсь при поиске-проверке фактов. И не переживаю. То есть я, наверное, переживаю вместе со всем человечеством, что ИИ нас угробит. Но не очень переживаю, что он нас заменит. Он нас раньше угробит, чем заменит. И заменит в первую очередь ту деятельность, которая заточена на регулярности, повторяемости. Например, полицейских и врачей он быстрее заменит, чем нас, потому что в их профессиях намного больше повторяющихся признаков, чем у людей творческих. Творчество существует в контексте. Мы не можем поручить ИИ рисовать кубы, а потом объявить: «Вот эта картина кубиста IC3405CG». Это так не работает, потому что существует вне контекста.

А литература – это всегда контексты, всегда отсылки, мы с этого и начали разговор. Когда искусственный интеллект пытается написать текст, он это делает на уровне троечника. Потому что сама система вынуждает его компилировать, он надергивает что-то очень среднее, втаскивает это в какую-то кучу. А человек, он… Мы вообще в принципе тексты читаем и кино смотрим для того, чтобы получить эмоциональный опыт. Чем отличается нарратив от прямого указания: «На улицу ходить нельзя, потому что под дождем можно промокнуть»? Тем, что в этом указании ноль информации. А если я скажу: «Мы с Сашкой пошли на улицу и промокли как собаки, Сашка заболел, у него температура 40 сейчас» – это нарратив, вы эмоционально к этому подключаетесь. Это вам человек рассказал о человеке, вы эту историю на себя можете примерить. Если же вы будете знать, что подобное искусственный интеллект написал, камуфлирующийся под Васю, вы эмоционально это не воспримите. Поэтому рановато говорить о том, что нейросеть заменит именно сценаристов. Поборемся еще.

Заглавное фото: Андрей Золотарёв / пресс-служба фестиваля «Новое движение»

Андрей Золотарёв о «Буратино», новых проектах, судьбе «13 клинической» и кризисе

«Буратино»

трейлер фильма

«Фёдор Сергеевич невероятно опасный»

«Мне гораздо проще с медведем столкнуться»

Про христианские отсылки, душевные травмы и пролеченных продюсеров, не отдающих долги

Про тренды и культуру обид

Про хоккеистов и прочих потерянных героев

«С родственниками Петра I не пришлось договариваться»

Про «Норд-Ост»

Про Юру Борисова, Максима Матвеева и талант, который испаряется

Про игроманию и братьев Андреасянов

Прогнозы: останутся сливки

Про «13 клиническую» и московских ведьм

«Могу и в ночном клубе писать»

Читайте также:

Форма успешно отправлена