Наталья Билан о снах, смерти и кризисе женского возраста

Интервью со знаменитым продюсером.

/13 марта 2026, 10:54

Ее имя вызывает в индустриальной среде священный трепет: создала канал «Домашний», привезла в страну «Великолепный век», разработала и запустила концепцию канала «Матч ТВ», стояла у истоков ряда культовых программ. Руководила огромными коллективами и при этом не потеряла интереса к людям, к их чувствам, эмоциям, о чем и рассуждает уже как дипломированный психотерапевт.

Наталья Билан выступила продюсером двух документальных фильмов НМГ ДОК из цикла «Научно о ненаучном»: «Где живёт душа?» и выходящего в эти дни в эфир РЕН ТВ «В мире сновидений» (15 марта, 23:55). Как ее занесло на документальную стезю, чем заинтересовал научно-популярный жанр, каких проектов еще ждать и как бороться с личностными кризисами – об этом мы и поговорили.

Наталья, почему сейчас вы занимаетесь научно-популярной документалистикой? Насколько это бьется с вашими амбициями?

Будем откровенны: во-первых, не то чтобы я «занимаюсь», мне было интересно погрузиться снова в съемки. Во-вторых, темы, которые предложил НМГ ДОК, были созвучны с моим вторым образованием: в прошлом году я окончила магистратуру Высшей школы экономики по психоаналитической психотерапии.

Сны – как бы вторая наша жизнь, параллельная, из которой становится многое понятно про человека. И когда Екатерина Авалиани и Юлия Засько (продюсеры НМГ ДОК. – Прим. ред.) предложили снять фильм, мне показалось это забавным: можно визуально рассказать про сны. Что касается темы души, премьера фильма состоялась на платформе ВК, и даже по комментариям, написанным пользователями после показа, я поняла, что затронутая проблематика волнует всех. Это вечная тема: есть ли жизнь после смерти, почему мы человека чувствуем душой, почему душа болит? Почему, когда мы пугаемся, говорим, что душа ушла в пятки? Видимо, мы все-таки хотим, чтобы после нас остался какой-то комочек энергии, чувств и эмоций.

Да, фильм «Где живёт душа?» посмотрели на РЕН ТВ 2 млн человек, его доля достигла 12%, а это высокий показатель. Доки о душе и снах входят в цикл «Научно о ненаучном». Знаю, что вы верующий человек, но в эти фильмы не вошли теологические трактовки. Что такое душа для вас?

В наших фильмах на темы души и снов рассуждают уважаемые эксперты. Например, доктор биологических наук, руководитель секции сомнологии Физиологического общества им. Павлова РАН Владимир Ковальзон; доктор биологических наук, профессор биологического факультета МГУ им. Ломоносова, нейрофизиолог Александр Каплан; профессор кафедры терапии и семейной медицины ФГБУ ДПО «Центральная государственная медицинская академия» Роман Бузунов; доктор биологических наук, научный сотрудник Института высшей нервной деятельности, заведующий лабораторией нейробиологии сна и бодрствования Владимир Дорохов; регрессолог Елена Ратничкина…

Теологию многие путают с эзотерикой, а это неверно. Эзотерики верят в прошлые жизни, прошлый опыт. Православие же говорит о жизни вечной. Что для меня душа? Прежде всего некий свод нравственных правил, ориентиров, которые внутри человека. И по тому, как душа реагирует (я говорю и о себе лично) на какие-то события, людей, поступки, можно сказать: «нежная душа», «черствая душа»… К вере это не имеет отношения, скорее к морали.

Но, как люди верующие, мы убеждены в том, что не исчезнем и встретимся уже в другом мире, в царствии небесном. Когда вы с детства знаете, что умрете, с каким настроением будете жить? Боюсь, что не с оптимистичным. И поэтому вера во многом – осознание того, что жизнь не прервется, а продолжится в каком-то ином качестве. Кто-то назовет это самообманом, кто-то – мракобесием. Для меня это выход из состояния безнадежности, скажем так.

Наталья Билан

фото: личный архив

Сновидения как будто тоже укладываются в эту концепцию. Если мы допускаем существование души, то именно она блуждает где-то, а потом транслирует нам во сне нечто, предупреждает, так?

Не совсем. С точки зрения как раз науки, психоанализа и сомнологии сны, как говорил Фрейд, «королевская дорога в бессознательное». Специалисты, участвовавшие в фильме «В мире сновидений», говорят о том, что есть физиологические объяснения тому, что мозг не перестает работать никогда. Незаметно для нас он делает какие-то выводы, умозаключения. Плюс в нас существуют непроработанные эмоции, страхи. Все это мы во сне и проживаем.

А когда нам снятся люди, которых мы потеряли?

Извините, что я смеюсь, у моей бабушки были такие очень русские правила – смесь православия и народных примет. И от нее я усвоила: если мертвый во сне зовет, идти к нему не надо. Ну вот мне, например, снится мама всегда накануне того, как заболеваю. Я не сомнолог и считаю, что нельзя по одному сну вынести мнение о человеке, надо спрашивать про все. Не надо упрощать и слепо следовать соннику Миллера – тому, который толкует сны про мясо, про зубы, про сны с четверга на пятницу. Но с другой стороны, у каждого из нас есть некий опыт, наработанная мудрость или иногда такие примитивные наблюдения, которые нам что-то «объясняют», помогают жить, расслаблять мозг.

Я встречала очень образованных людей, которые утром рассказывают свой страшный сон воде.

Ну ведь это тоже можно объяснить логически: человек выговорился – и полегчало.

Вам самой снились вещие сны?

Нет.

Я не верю в вещие сны, но, как человеку любознательному, мне эта тема интересна. Всегда интересно об этом читать – о «знаках», предостережениях. Однако, если глубоко разбираться в каждом «вещем» сне, вы найдете предпосылки из яви, из реальной жизни человека.

Даже Менделеев, которому приписывают вещий сон о периодической таблице химических элементов, увидел ее, как мне кажется, только потому, что неустанно над ней работал; в расслабленном состоянии мозг выдал то, чего просто не хватало.

Кстати, еще в одном фильме НМГ ДОК «Менделеев» утверждается, что история со сном великого химика – рекламный миф.

Но все равно это дико интересно, потому что в любой компании вы слышите разговоры: «А вот мне был знак, и я не поехал на поезде» или «Я видел вещий сон».

И все-таки как в вас сочетается это погружение в психологию, которая наука про логику, анализ, про рацио, и религиозность?

Ну а почему нет-то? Я вообще всегда против максимализма. Знаете, советские поколения творческих людей погубил вот этот самый радикализм. Эта заведомая позиция, что если я смотрю, например, фильмы уважаемого сложного режиссера Тарковского, то не могу слушать советскую попсу. Потому что это какое-то упрощение. Вера же не означает, что я должна быть человеком, лишенным интереса к науке, к каким-то теориям, книгам, фильмам, к личности Фрейда и других психоаналитиков. Не считаю, что вера ограничивает человека.

Я как раз про другое. Про то, что психология ограничивает человека.

Психология – да, психоанализ – нет. Психология для меня всегда оставалась сферой, в которой ты получаешь совет, рекомендации. Психолог, разговаривая с тобой, направляет. А в психоанализе ты разговариваешь с собой. Ты не ждешь советов, не ждешь рекомендаций. Ты анализируешь свое бессознательное. И это тоже похоже на веру. Когда ты веришь в Бога, часто разговариваешь с собой. И ты честен, если ты честен, если хочешь до чего-то добраться.

«В мире сновидений»

кадр из фильма

«Не надо бояться серьезных тем!»

На ваш взгляд, научно-популярная документалистика сейчас набирает обороты?

Чем больше ее будут показывать, как делает это НМГ ДОК, тем больше она будет набирать обороты. Помните, как Алексей Пушной начинал с «Галилео»? Там тоже были хорошие рейтинги, зрителю реально интересны все эти научные темы. Но, думаю, нужно не бояться и какой-то более серьезной проблематики.

Работая в сфере документального кино, вы разобрались, в чем его проблемы? Почему на фестивалях, где в залах в основном индустриальная публика, ползала встает и уходит, когда начинаются показы дока?

Многие наши коллеги недавно обсуждали яркое интервью Мэтта Дэймона и Бена Аффлека, которые, словно открыв какую-то тайну, секрет Полишинеля, сказали: когда нынешние зрители смотрят сериалы, они параллельно, оказывается, живут жизнью персонажей, а не просто сидят, не отрываясь от экрана. Мне кажется, это не новость давно, мы действительно стали параллельщиками: тут мы с детьми, тут мы читаем, тут мы играем, тут мы работаем, а тут смотрим сериал. Поэтому игровое кино, построенное талантливыми сценаристами, с драматургией, с сильными актерами, подключает тебя настолько, что ты идентифицируешь себя с героем.

А теперь представьте документальное кино, грубо говоря, историю про прекрасных людей, живущих на Дальнем Севере. Это интересно, потому что это далеко, но это другая жизнь, не похожая на твою, это жизнь, иногда полная невзгод. И вы этого не хотите, а зачем? «Я там никогда не буду» – так современный человек рассуждает.

Успех, например, документального фильма «Огненный лис» заключается в том, что вы не лис, и я не лис, мы себя ни с кем не идентифицируем. Но мы смотрим интересное кино – драму взросления.

А в привычном документальном кино мы видим людей, иногда плохо говорящих, иногда странно выглядящих, иногда поучающих вас с экрана. Иногда вы смотрите чудовищную – в плохом смысле – советскую документалистику из серии «Глухари восьмой час токуют». Ну и как ползала не уйдет?

А потом, чтобы снимать документальное кино, надо очень хорошо понимать людей, с которыми ты рядом живешь, страну, в которой ты живешь. Ну кто этим может похвастаться из документалистов? Всего несколько человек. Определенно, это Сергей Мирошниченко…

Кстати, ему принадлежит тезис, что с героем надо прожить как минимум год-два, чтобы снять нормальную документалку.

Конечно. И получается, что классный док – это, во-первых, время, во-вторых, смелость. Ползала уходит по разным причинам. Кому-то тяжело и скучно смотреть. И проблема, конечно, не только в создателях дока, но и в зрителях.

Netflix показал, что можно на любую тему снимать интересно. Разве нет?

А какие документальные фильмы Netflix вы имеете в виду? Про маньяков? У нас тоже так умеют. Посмотрите фильмы, снятые достаточно узнаваемым авторским почерком, Саши Сулим или Елены Погребижской. Это чистый тру крайм – очень страшные рассказы, которые собирают просмотры в интернете, у Погребижской огромная аудитория. Это всегда очень кровавые, жестокие, ничем не объяснимые преступления и убитые горем люди, которые много-много лет пытаются понять причину гибели своих близких. Но такие тру крайм вы не выпустите в телевизор. Поэтому не на любую тему можно снимать а) интересно и б) так, что это можно было показать по ТВ. Должна быть тема, которая будет будоражить всех, – вот примерно как жизнь после смерти, о чем мы пытались поговорить в фильме «Где живёт душа?».

«В мире сновидений»

кадр из фильма

Одно из ваших образований – игровая драматургия. Вы согласны, что если снять документалку по законам игрового кино, в жанре, то никто с нее не уйдет?

Тоже есть нюансы. Если это байопик про популярного человека, будут смотреть в любом виде, как бы вы ни сняли. Даже если там 90% хроники, а 10% интервью взято на улице.

С другой стороны… Вот есть, например, доксериал, с которого, как говорят, и начался этот мировой бум на доки, – «Последний танец», показанный Netflix в 2020 году. Это история баскетболиста Майкла Джордана. Как же там тщательно и талантливо подобраны архив и хроника! Посчитайте, сколько его в фильме. Ну и российский док про «Спартак». Есть разница? А представляете, сколько архива есть у «Спартака»? Почему его не взять-то? Почему надо тратить огромное количество времени на создание каких-то новых метафор, возможно, дорогих режиссеру, но которые не работают?

Может быть, игровикам иногда переходить в документалистику и наоборот – в порядке обмена опытом? Такие же случаи есть.

Ой, а зачем? Актеров-то в доке нет. Ну, вы представляете, перед вами человек, который текст не учит. Вы его не можете заставить говорить, как нужно вам, дать эмоцию, нужную вам, если мы говорим о настоящей документалистике. Есть мэтры, которые лучше это объяснят. Но, мне кажется, каждый должен биться за свое. Кто-то за документалку, кто-то за игровое кино.

DOC.ru говорил с Сергеем Мирошниченко на эту тему, ему очень нравятся переходы Максима Арбугаева в игровое кино. И Сергея Валентиновича, конечно, бесит, когда документалкой называют телепрограмму. Он говорит, что документалисты работают «в полях», условно, в Арктике или, как авторы «Огненного лиса», на Камчатке, месяцами сторожат нужный кадр, а телевизионщики выдают фильмы, снятые в теплой студии, на хромакее, при помощи ИИ.

Да, я его понимаю. Мирошниченко снимает документальное кино, которое, к сожалению, в силу меняющейся реальности, скорости и технологий должно либо подчиниться жанровым форматам телевидения, стать монтажно очень дробным, либо остаться фестивальным кино.

Делать телепрограмму из документального фильма неправильно, а вот как-то усовершенствовать документалистику для телевидения и платформ, чтобы ее смотрели все, даже необходимо. Ну а классический документальный фильм в его величественной протяженности и доскональности лучше вовсе не трогать.

Думаю, уважаемый мной и почитаемый Сергей Валентинович два наших фильма про душу и сны не назовет документалистикой, но ведь зритель у этих картин есть, значит, мы нащупали верный подход.

А ваш фильм «Жизнь других» – это чистая документалистика?

Тут я буду биться насмерть, это документалистика.

Сколько времени вы потратили на ее производство?

Год. Да, это тоже определяет разницу, если вы об этом. Но даже при создании этой «чистой документалистики» у меня были достаточно эмоциональные творческие дискуссии с коллегами, заказавшими этот фильм; тогда это был 1-2-3 Production во главе с Евгением Никишовым и Валерием Федоровичем, а куратором была Марина Разбежкина. Я не могу сказать, что ей очень понравилось мое решение этого фильма. Она говорила о том, что для нее документалистика – это отсутствие интервью, камера и герой, камера и герой. И я помню, что, посмотрев первые 15 минут, она заявила, что не любит интервью именно по той причине, что все мои героини пытаются мне понравиться. А я говорила о том, что трагедия моих героинь (а это были женщины-мигранты) в том, что они и в жизни всем хотят понравиться. Всем в России. Поэтому они меняют имена, ее зовут Сохибахон, а она просит называть себя Соней. Ее зовут Мадина, она выбирает имя Маша, чтобы нам понравилось. Но от этого любовь-то не возникает между нами.

Вы говорите о том, что документалистам не надо бояться серьезных и смелых тем. Каких?

Я, например, коллегам из НМГ ДОК предложила несколько, эти проекты пока в разработке, не знаю, будут интересны или нет. Возможно, они больше подойдут платформам. Первый о том, как сюжеты в научной фантастике превратились в реальность. Почти все. И наоборот, как что-то сегодняшнее может стать сюжетом фантастики.

И второй – о смерти. Я ищу пока интонацию, понимаю, что об этом все хотят поговорить, как о душе, но очень страшно. У нас ведь как? Если тема смерти, то перед глазами кладбище. А это не так. Кладбище – это вообще не про смерть. Оно про ритуалы.

Я хочу снять про смерть как о явлении в российской жизни и культуре, рассказать про прощание, отношение к уходу, к своему в том числе. И о людях, которые выбрали профессию провожать или разговаривать с родственниками, которые теряют близких.

Во многом в этом всем заложена сила характера, культура. Меня все это очень волнует. Это целый мир. Но многих пугает эта тема, а зря, потому что смерть на самом деле – часть жизни и от нее никуда не деться. И, может быть, страх смерти уйдет, если мы начнем о ней говорить.

Про смерть

А давайте прямо сейчас проведем сценарную разработку этого дока. Вот у меня в жизни было глубочайшее потрясение. Я понимала, что это когда-нибудь произойдет, папа-сердечник очень тяжело болел, но, когда он ушел, меня как будто выключили. Меня три года как будто не было вообще. Я все делала на автомате. Как передать в документальном кино подобное так, чтобы для кого-то это стало полезным опытом проживания потери, какой-то рекомендацией?

Раньше, когда смотрела американские или европейские сериалы и фильмы, удивлялась: когда у героини, особенно у героини, умирали родители, чаще мама, женщине давали на работе отпуск. И я думала: «Ни фига себе, какие-то слабые люди, не то что мы, викинги». И вот у меня умерла мама в 2021 году, и… Вас выключили на три года, а я только через два года перестала еженедельно ходить на кладбище. И только после того, как поступила учиться на психотерапевта, я узнала такое выражение в психоанализе, как «работа горя». Если она затягивается больше чем на три года, то превращается в меланхолию, депрессию и так далее.

Работа горя неизбежна, потому что вы сначала человека оплакиваете, потом злитесь, что он вас бросил. Потом вы его наделяете сверхкачествами и он вообще становится идеальным, а от этого горя только больше.

И самое испепеляющее – чувство вины?

Чувство вины, чувство не тех слов или лишних слов. Это все в психоанализе и называется «работа горя». И важно понимать: вы не можете не горевать. Вы не можете быть сильной, вы не обязаны радоваться. Я помню, раньше, когда кто-то умирал в 75, 70 лет, я говорила: «Ну, слушайте, возраст…» Моей мамы не стало в 83 года. И я вообще не поняла, почему она умерла, а все остальные живут до 88–90. Я не могла встречаться с родителями друзей. Потому что меня выносило от того, что они живы, хотя, как мне казалось, их меньше любят дети.

Главный совет тут – дать себе время?

Да, ты должен понять: горевать – это нормально. Ты должен злиться на ушедшего, должен вопрошать, почему. Ты должен злиться на себя. А как? Как без чувства вины-то?

И обо всем этом может быть фильм?

Я бы очень хотела. И о том, как потом человек присутствует в нашей жизни после ухода. Я не психиатр. Но мне кажется, что, когда мы разговариваем с людьми, ушедшими от нас, это плохой знак. Когда мы каждый раз говорим о человеке как о живом, с перебором, это тоже плохой знак. Устраивать музей в квартире – первый шаг к безумию. Когда вот так же лежат очки, так же записная книжка… Я мамины обиходные вещи очень бережно убрала, и моя дочь знает, где это все лежит. Одежду раздала маминым подругам. Что-то можно время от времени доставать, смотреть, читать, трогать – то, что хранит историю. А еще лучше вспоминать фразы, шутки, листать фотографии, рассказывать, как отмечали вместе Новый год, Пасху, дни рождения, путешествовали… Именно так в нашу жизнь входит понятие «воспоминание».

А вы заметили, как со временем изменились похоронные ритуалы, как теперь родственники отдают все на откуп фирмам и иногда даже не приходят на погребение. Вообще, все чаще слышишь от людей: я на похороны не хожу… Мне кажется, этот инфантилизм – краска времени.

У каждого свои семейные традиции. Я, опять же, как человек, все-таки верующий в то, что земная жизнь заканчивается только для тела, уверена в важности вот этих дней – третий, девятый, сороковой…

Я не то что верю, я буду продолжать стоять на своем, даже если все биохимики и нейрофизиологи мира будут доказывать, что нет души. Я буду биться насмерть, что есть, потому что я видела, слышала, ощущала ее присутствие. Послушайте, я проснулась в 01:13, когда умерла мама, – ну как это объяснить?

И если следовать этой моей вере и этой каше в моей голове, наверное, это как-то и помогает жить. Все это – прощание, поминки, воспоминания – тебя спасает. На прощании с моей мамой было огромное количество молодых друзей моей дочери, моих друзей. И, в конце концов, я же со своей мамой жила и знаю, как она относилась к этому… Ей бы понравились такие проводы. Если ты любишь человека, ты всегда будешь выбирать то, что понравится ему. А как иначе? Я бы не хотела, чтобы меня провожали два человека.

Вы и о своей смерти задумываетесь?

Конечно. Моя дочь только из любви ко мне терпит эти разговоры. Но я периодически пытаюсь сообщить ей свои намерения.

И какие они?

Вот кремация, например.

Но вы же верующий человек?

Не вижу противоречий. Если вы к тому, что мы не соберемся после Страшного суда из пепла, то я верю, что соберемся. Вот бабушка у меня была категорически против кремации, мама – нет, и я выполнила ее волю. Я тоже не против. Все это несложные темы, если их проговаривать. Просто люди воспринимают их по-разному, многие не говорят о смерти, потому что боятся накликать ее. Как будто ты можешь управлять своей жизнью…

Убедили, документальный фильм об этом всем я бы посмотрела.

Наталья Билан

фото: личный архив

«Перепридумать себя заново»

Ваше увлечение психоанализом совпало с неким личностным кризисом?

Давайте будем честными: это совпало с возрастом. Плюс ушла работа – такая прямо ежедневная и колоссально ответственная. Мне всегда был интересен психоанализ. Но в голове, конечно, были сплошь образы из кино и книжек: красивый кабинет, кушетка. В реальности, чтобы стать психоаналитиком, надо после диплома еще лет 10–15 потрудиться. А психотерапевтом уже могу быть, у меня даже есть несколько клиентов.

В своей жизни я работала со многими людьми – огромные съемочные группы, телевизионные редакции… У всех разные отношения друг с другом, разные способы решения конфликтов… Не наблюдать за этим невозможно. Всегда делала какие-то свои выводы, и мне вдруг захотелось либо подтвердить, либо развенчать свои самонадеянные психологические гипотезы. Мне показалось, что в «вышке» мне помогут, потому что магистерская программа психоанализа, которой руководит Андрей Владимирович Рассохин, прекрасна.

Свою личную проблему за период учебы решили? Примирились с возрастом?

А я с ним не ссорилась. Любой из нас должен принять, что с возрастом трансформация неизбежна. Ты не можешь жить как в 30–35. Ты не можешь так же работать, не можешь так же во всем участвовать, быть таким же инициативным, берущим на себя ответственность. Ты должен уступить. В этом закон жизни.

При этом ты понимаешь, что новый возраст, 50, не отменяет социальной вовлеченности. Я понимала, что мне надо продолжать чем-то заниматься, а не сидеть дома или путешествовать. Но как теперь работать так, чтобы не появился соблазн давить не только профессионализмом, но еще и чуть-чуть возрастом? Мне кажется, этот момент можно проследить. Наверное, стоит подумать о том, что сейчас в 50+ ты еще ого-го, но тебе будет 60, 65 и 70.

У меня курсовая работа, магистерская, была на тему кризиса идентичности у женщин после 40. В России очень мало об этом говорят. А если и говорят, то исключительно про физиологию. А вот во Франции, например, и в Европе больше говорят о другом. О том, что 50–55 – прекрасный возраст, чтобы себя перепридумать на будущие 25–30 лет. Потому что ты такой же не можешь остаться. Вот в чем кризис возраста, а не в ветхости физической. Ты не будешь такой же, как в 45, у тебя уже и тело другое, и лицо, а еще и ум прибавился. Вас же безумные старушки не могут не раздражать. Странно, если человек стареет, а темперамент, амбиции и интонация у него те же, что и в юности, и он не меняется.

Мне всегда казалось, что человек жив желаниями.

Желания же не тождественны темпераменту. Желания в любом возрасте должны оставаться. Но есть и другой полюс: многие из нас очень быстро делают себя уютными.

А где этот баланс? Как не стать уютной и одновременно не выглядеть в 50 отчаянно молодящейся?

Этот баланс и есть залог гармонии, потому что подсознательно в каком-то возрасте твое тело начинает тебя оберегать. Оно устает, оно хочет меньше активности, если вы не тренировались все эти 30 лет. Это если мы говорим про физиологию. А если говорим про психическое состояние, надо победить стремление все время лежать на диване. Это трудно. С одной стороны, вам говорят: «А что это ты так поправилась?» А с другой стороны, тебе внушают: «Ну, ты взрослая, тебе надо передавать свой опыт. Давай уже соберись, будь умнее, менее эмоциональной».

И тебя разрывает на разные части. Тебе надо худеть, тебе надо закрашивать седину, как-то бороться с климаксом и параллельно еще быть мудрой наставницей. Но знаете, что меня утешает? Всем будет 50–55, и лучше к этому готовиться лет в 40. Это я знаю точно, я этот момент чуть-чуть пропустила. В 40 работала так, что мне казалось, что я машина.

А кто, на ваш взгляд, достойно встречает возраст в мире, в нашей стране? Вот соблюдая этот баланс?

Мне нравится Юля Меньшова. Мне нравится Деми Мур. Я писала в магистратуре работу, в которой в том числе вспоминала фильм «Субстанция» и параллели с биографией Мур. Судьба ее такая, что мы, может, и не выжили бы. Мать продавала ее, маленькую девочку, незнакомым мужчинам, Брюс Уиллис вытянул ее из этой грязи, они поженились. Потом развелись, потому что, как сказал Уиллис, «перестали быть любовниками», у нее появился молодой муж. А теперь она сидит с больным Уиллисом чаще, чем его вторая жена.

Мне нравится и Синди Кроуфорд – внешне; я ничего не знаю про ее биографию. Знаю только, что ее бросил Ричард Гир. Поэтому я его не люблю.

Слушайте, есть же еще третий возраст, следующая стадия – 70. И вот там, мне кажется, борьба за внешность вообще отступает, появляется самоирония. Вот это умение остаться женщиной, умение радоваться мелочам, умение показать, что ты еще ценишь жизнь во всех ее проявлениях – от красной помады до бокала шампанского… Этот возраст прекрасно несут Катрин Денев, Фанни Ардан… А у нас 70+ – это что-то исключительно про мудрость и сдержанность. И вот это мне всегда не нравилось.

Кажется, ваша магистерская работа тянет еще на один документальный фильм.

Продолжение следует. Во второй части нашей беседы поговорим о профессиональных амбициях, индустрии, сериальных трендах, феминизме и снова о женском.

Смотрите документальный фильм «В мире сновидений» 15 марта в 23:55 на канале РЕН ТВ.

Юлия Засько: «Нам нужны ремесленники»

Виктор Гуреев: «Судоплатовы живут рядом с нами»

Заглавное фото: Наталья Билан / личный архив

Наталья Билан о снах, смерти и кризисе женского возраста

«Не надо бояться серьезных тем!»

Про смерть

«Перепридумать себя заново»

Читайте также:

Форма успешно отправлена