Олег Маловичко
фото: Геннадий Авраменко / пресс-служба фестиваля «Окно в Европу»
«Я работаю на мансарде, населенной фобиями, призраками и страхами»
Олег, когда анализируешь написанные вами вещи, кажется, что у автора мировоззрение человека, у которого 50 оттенков черного и стакан наполовину всегда пуст. Почему это так и в чем вы черпаете вдохновение?
Вы сразу меня немного выбили из седла. Я никогда на это так не смотрел. Мне кажется, что мой стакан всегда наполовину полон, но наполовину все же и пуст. Мои истории и то, как я их вижу, – всегда переход из темного в светлое. Не хочется произносить трюизмы про то, что самая темная ночь перед рассветом, но вот эта вилка, в которой я работаю, предполагает, что все хорошее – добро, просветление – достигается не из серединного, ровного состояния жизни. Понимание и знание добывается через потерю, преодоление, через боль. Я бы не сказал, что из этой тьмы нет выхода. Свет всегда видится, если есть тьма. Но если ты все время на свету, то не понимаешь природы света. Она заметна только на контрасте, поэтому я не верю в дармовое счастье, дармовое просветление, у всего есть цена, ее надо платить.
Объект вашего изучения – человек, его внутренний мир, душа и феномен саморазрушения. Почему для вас это так важно?
Получается в таком случае не выгорать, ведь бездна вглядывается в вас достаточно часто?
Абсолютно, более того, мы стали с ней друзьями, по утрам уже привычно с ней здороваюсь. «Поехали?» – «Поехали». Ее нельзя игнорировать, загонять внутрь, бездна начинает на тебя смотреть, когда ты не пытаешься ее анализировать, когда ты ее боишься, куда-то задвигаешь. А когда ты смотришь на нее, стараешься разобраться, чего бояться, ну, посмотрит она в тебя. Ты уже взрослый человек, выдержишь.
Я понимаю, что вы уже превратили творчество в ремесло. Тем не менее, когда вы пишете такие истории, как «Хрустальный», вы же себя эмоционально раскачиваете. Как потом выходить в сегодняшнюю жизнь?
Это способ, если хотите, привести себя в порядок. То есть выбросить некую часть вот этой копящейся нервной энергии в текст с тем, чтобы потом спокойно выходить к домочадцам. Я работаю на мансарде, населенной фобиями, призраками, страхами. Когда спускаюсь вниз, там все нормально.
Валерия Валюженич
кадр из сериала «Трасса 2»
Про «Трассу» 1-ю и 2-ю, антологию зла и гендерную флюидность
Снимаемая сейчас «Трасса 2» в заявленных материалах определена как финал антологии зла. А какой грех прорабатывается в каждой части? И чем они связаны?
Первая история, «Хрустальный», была о попытке преодолеть травму через бегство. Вторая, «Трасса», рассказывала о втором ложном пути преодоления, о попытке избавиться от страха тьмы, став тьмой. В третьей части я пытался увидеть надежду.
То, что антологию завершает не Душан Глигоров, не вселяет тревогу?
Тревогу вселяет любой выход из зоны комфорта. Дело прошлое, но большую тревогу вызывал в 2020 году факт утверждения Глигорова постановщиком «Хрустального». Мне интересно поработать с Константином Статским, и я скорее по-хорошему взволнован этим начинанием.
Сразу ли проект мыслился как третья часть антологии?
Нет, как «Трасса» родилась из остатков «Хрустального», так и вторая «Трасса» рассказывает о том, о чем не успелось в первой. Это все одна история по большому счету.
Снова женщина в главной роли и снова с непроработанной семейной травмой. Неужели таких много в реальной жизни?
Я бы не сужал вопрос гендерными ограничениями. По мне, так все мужчины и женщины травмированы, кто больше, кто меньше. Травма – частый, если не неизбежный, элемент нашего становления. Две женские героини в обеих «Трассах», возможно, реакция на сугубо мужской тестостероновый мир «Лихих», в котором я жил параллельно.
Чем привлекла актриса Валерия Валюженич, играющая в «Трассе 2» главную роль?
Хрупкостью, под которой угадывается сила. Это ключевые качества нашей героини.
Тем не менее каково вам, мужчине, постигать мир женщины? Есть же совершенно особенные реакции, ощущения, состояния, тем более у таких нервических героинь.
Ой, слушайте, я сейчас чуть было не сказал, что женщина тоже человек. (Смеется.) Простите, я в этом отношении не гендернофлюиден, наверное.
Для меня нет большой разницы между написанием женского характера и мужского. Пытаюсь быть максимально искренним, насколько хватает силенок утлых.
У меня в подавляющем большинстве проектов главный герой – это женщина. Вы спросили сейчас, и я вдруг об этом подумал: а ведь мужчина в моих историях в подчиненной роли, как правило.
И все же, есть ли у вас какой-то метод наблюдения за женщинами?
Существует огромное количество учебников по сценарному мастерству, но у них есть одна проблема, для меня большая. Они все работают на анализе написанных книг. Все пишут, что вот величайший сценарий Роберта Тауна «Китайский квартал» построен так, что на пятой странице происходит то, а на седьмой странице происходит это. А я уверен, что Роберт Таун не писал, держа в голове все эти схемы. Он просто разрабатывал историю и слушал своих персонажей. В моем случае это тоже не некое научное подглядывание, а скорее попытка прислушаться к себе и понять женщину через, наверное, океан бессознательного, коллективного. То есть нет такого, что я пишу про женщину, значит, мне нужно срочно проштудировать журнал по психологии или спуститься к жене и сказать: так, жена, быстро рассказывай мне, как женщины думают. Нет, я просто погружаюсь в персонажа и стараюсь быть максимально честным.
Верите ли вы в силу проклятий, тема которых затронута в «Трассе 2»? И в то, что прошлое всегда настигает человека?
Новый вымороженный город в новом сериале – вы расширяете географию, и карта страны вырисовывается страшная. Что важно для вас в этих географических объектах? В третьей части явно холод создает атмосферу?
Меня одинаково пугают как попытки изобразить страну как пространство хтони, так и показать ее бесконечной выставкой достижений народного хозяйства с внедрением ИИ и повышением надоев. Любая односторонность обедняет восприятие. Трагичное и комичное, прекрасное и ужасное всегда рядом, они не соседствуют, а взаимно перетекают. Сергей Смирнов, герой «Хрустального», воспринимает свое страшное детство как одно огромное пространство света. Потому что таким оно и было.
Олег Маловичко
фото: пресс-служба Okko
«Как Ильф и Петров не получается»
Как у знатока антологии зла спрошу: какой из человеческих пороков самый выраженный у сценаристов?
Алчность. Я сейчас страшную вещь скажу. У нас есть и тщеславие, безусловно, и желание понравиться, выглядеть круче в чьих-то глазах. Но, как правило, алчность является чем-то определяющим. Первый сценарий, понятно, ты пишешь, потому что не можешь не писать, как и первую книгу. А дальше, когда это становится работой, трудно себя зажигать и держать вот в этом зажженном состоянии несколько лет. И когда ты понимаешь, что у тебя дети, стройка и нужно себя чем-то мотивировать, ты выбираешь алчность. Это очень рабочий инструмент.
А если бы платили больше, вы бы меньше набирали сценариев?
Мне как-то рассказывал Валера Федорович историю 15-летней давности. Он общался с Константином Мурзенко, предлагал ему делать какой-то развлекательный сериал. Константин его долго-долго слушал, а потом сказал: «Я лучше буду коренья жрать». Есть люди с более четким моральным стержнем. Это не вопрос денег, это вопрос отношений, склада.
Закончив работу, например, над «Нулевым пациентом», где такой плотный мир и как будто родные уже люди-персонажи, трудно ли вы с ними расстаетесь? Вот мне еще хочется какое-то время с ними пожить. А вам каково?
Мои отношения с этими героями проходят все стадии неработающего брака. Сначала у тебя эйфория, влюбленность, потом долгие годы совместной жизни, лодка быта, которая, знаем, что делает с любовью. В конце концов ты просто спокойно расстаешься с этим человеком, которого хорошо знаешь, который стал для тебя настолько родным, что… привычным и пустым в какой-то степени.
Ты написал сценарий, перегорел на нем, а потом начинается второй драфт, техническая работа, третий драфт, еще более техническая работа. Ты бы и рад с ними уже расстаться, а они все равно к тебе приходят. А если ты еще и продюсируешь эту историю, то очень долго выбираешь актеров, смотришь дейлизы, монтажи и так далее. И к моменту, когда история запремьерится, ты думаешь: господи, слава Богу, это все закончилось. Не хочу я, ребята, с вами существовать дальше.
Кстати, о драфтах. Ваш коллега Илья Тилькин рассказывал, что у него в договоре прописано, что допускается не более трех драфтов. Естественно, договор никто не соблюдает, тем не менее интересно, как вы, чрезвычайно востребованный сценарист, относитесь к просьбам переписать текст? Маловичко больше трех драфтов вытерпит?
Бумаги такие, безусловно, есть. Второй вопрос – кто бы их читал. Это обсуждается сразу на встрече с продюсером, но история с ограничением количества драфтов немного скользкая. Если сразу вот этот финансовый момент сделать доминирующим, мол, я вам напишу три драфта и ни строкой больше, это убивает магию сотрудничества. А магия сотрудничества держится на том, что и вам, и продюсеру, то есть вашему партнеру/противнику, интересно то, чем вы занимаетесь. А если это интересно, то я всегда говорю: ребята, мы пишем три драфта, все были бы счастливы, если бы удалось с первого зайти, но понятно же, что первый – это скорее набросок. Поэтому на всех историях делается не меньше пяти-шести драфтов, как правило.
Золотарёв говорит, что шестьдесят.
Он говорил про драфты «Притяжения». Ужас этой истории состоит в том, что там был 61 драфт, и один из них написал я, а 60 – Андрей. Искренне его жаль. Это всегда малопредсказуемо, потому что были истории, где я со второго драфта заходил и получалось. А сейчас, например, мы с одной историей сделали четыре драфта, подумали, почесали голову и вернулись ко второму. Поняли, что пошли не туда, что элементы сюжета перестали работать. У нас был вариант лучше, и мы стали дорабатывать второй. По-разному бывает.
А как вы вообще с Андреем Золотарёвым работали на «Притяжении» и на «Льду»? Вы же две огромные величины, как делили поляну? Как Ильф и Петров?
Нет, нет. Как Ильф и Петров не получается. Получается, только если мы не общаемся. Единственный проект, когда мы с Андреем собирались вдвоем и что-то там штурмили… не состоялся. Вот это, наверное, знак. Это была большая ошибка.
«Притяжение» было первым опытом. Я встречаюсь с продюсерами Михаилом Врубелем и Александром Андрющенко. Они мне излагают свою идею. Я говорю: ребята, вы с ума сошли, мы расстаемся навсегда. Ухожу к себе и через какое-то время посылаю им какие-то наброски. Они говорят: давай работать. В итоге с Андреем мы познакомились на премьере нашего первого «совместного» фильма. Это было такое немножечко экстракорпоральное оплодотворение. Я делал свою часть работы, он свою. И потом по той же схеме – «Лед». У меня было очень мало времени, 10 дней на этот сценарий. Или вот с «Неандертальцем» в прошлом году так же получилось. У них была недоработанная история, которую нужно было ревитализировать. И я сказал: ребята, у меня есть две недели, за которые сделаю вам синопсис и первый драфт, но дальше не смогу в этом участвовать. Встречаемся с Андреем через полгода, он говорит: слушай, а я «Неандертальца» закончил. Мы вместе не работаем, и это, наверное, залог наших приятельских отношений, иначе поубивали бы друг друга уже давно.
Андрей часто жалуется на то, что сценарист стоит внизу пищевой цепочки, что система роялти не работает и нет отдельной сценарной премии… У вас нет ощущения, что вас обижают?
У меня пропало такое ощущение, когда я начал продюсировать, потому что, когда живешь в своем вызове, тебе рано или поздно неизбежно кажется, что тебя обижают, что тебя зажимают, тебе не дают кредит, выражаясь языком американской индустрии. На самом деле, когда начинаешь продюсировать, понимаешь, что сценарист — это важное, но не главное. Сейчас мне, наоборот, хочется чуть-чуть свое медиаприсутствие прикрутить.
К вопросу о «Вторжении» и «Притяжении». На фанатских форумах то и дело обсуждают возможности продолжения. Когда-нибудь вы на это решитесь?
Нет, это абсолютно исключено. Во-первых, история себя исчерпала. Если не проявляется какая-то идея, пронзающая тебя как молния, то нет смысла этим заниматься. И вообще: все продолжения, сиквелы, в которых я участвовал, как правило, мягко скажем, не получались. История, происходящая с героями, цепляет тебя новизной драматизма, а навязать тем же героям драматизм повторно выходит не всегда хорошо. В этом нет души, в этом нет сердца. Поэтому я с огромнейшим скепсисом отношусь к всевозможным продолжениям.
«Хрустальный»
кадр из сериала
Про мультики и сказки
Вы на ком-то тестируете первые варианты сценариев, на домашних, на жене, например?
Кроме того, учитывая график работы, нужно все-таки максимально разгружать свое общение с людьми от рабочих вопросов. Иначе ты можешь превратиться в сценарную машину: утром и в обед я пишу сценарий, а во второй половине дня обсуждаю его с женой. Нет, это странное продолжение работы, поэтому я закрываю эту дверь, не стараюсь привлекать близких к своей деятельности.
Иногда я могу попросить совет. Вот я использовал как подопытного младшего сына, когда он с хитрым деловым видом и с карандашом в руках читал сценарий моего первого мультфильма, и дал ряд дельных замечаний. Мне нужно было понять, посмотрел бы ребенок его возраста такой мультфильм. Что ему понравилось, что не понравилось, то есть я на нем прогонял как на фокус-группе. Но в остальном я, как правило, не делюсь.
Не тот ли это мультфильм, который про выброшенные вещи?
Когда вы писали этот сценарий, знали, что у Константина Бронзита в прокат готовился выйти «На выброс» – ровно на эту же тему мультфильм?
Кинокритик Лариса Малюкова сказала мне об этом на фестивале в Выборге, посмотрев на меня с таким сочувствием. Насколько я знаю, продюсеры, для которых делал этот сценарий, пересекались с Константином, пообщались на эту тему, выяснили, что сюжеты не сильно совпадают. Константин – большой художник, он делает авторские мультфильмы. Мы же стараемся сделать историю чуть более широкого охвата, массового, более блокбастерного толка. Думаю, у нас примерно одни идеи, одни выводы, но, если разбираться в мультипликации в целом, не так много вы и найдете оригинальных выводов. Поэтому я не боюсь этого пересечения. Наоборот, мне кажется, будет интересно подсветить проблему разным инструментарием.
Анимация Бронзита вышла в прокат всего 250 копиями, ее посмотрели мало зрителей, и это грустно, потому что великолепный мультик. И тут возникает вопрос: когда кто-то оперирует понятиями «блокбастер», не пропадают ли в угоду зрелищности какие-то пласты смыслов?
Безусловно, пропадают, но это не вопрос, скажем так, бюджета или намерений, это вопрос творческой потенции людей, которые это делают. Есть люди, которые стараются делать проще, грубее, топором в лоб – не потому, что это блокбастер, а потому что вот собрались такие люди. Я не думаю, что от статуса блокбастера пострадали «Челюсти». Или «Крестный отец» – тоже в какой-то степени блокбастер. Зрелищность не помешала этим фильмам стать шедеврами. По большому счету разницы в смыслах кино авторского и блокбастера не существует.
Никто же не станет упрекать Нолана и Вильнева в том, что в их так называемых арт-бастерах не так много смыслов. Мне кажется, что бюджет и планируемый охват аудитории – это проблема наших продюсеров, которые боятся переусложнить, боятся пережестить, боятся уйти из категории «шесть плюс», поэтому гонят вот эти входящие в притчу во языцех сказки. Вопрос состоит в том, кто первый рискнет и начнет делать дорогое взрослое кино, на которое публика пойдет в кинотеатры.
Вас тоже занесло на сказочную стезю – ждем «Снегурочку», которая кажется не совсем волшебной. Помню старую советскую сказку, она была абсолютно психоделическая. Вы в таком же жутковатом русле работаете?
Нет, нет, у нас будет совершенно не так, и там не то чтобы психоделия, там достаточно внятная, простая человеческая история с большими страстями. По крайней мере, я на этапе сценария не пытался сюсюкать со зрителем, делать ему красиво, весело, постмодерново. Просто пытался рассказать историю, которая может вызвать эмоции на сказочном материале, позволяющем делать все чуть-чуть с драматическим пережимом. Мы стоим особняком от сказок, которые сплошным потоком идут в прокате. У нас драма о любви, о принятии непростых решений, о выборе. С этим проектом и с нашей второй сказкой мы ушли в совершенно другое пространство.
Вторая сказка – «Тысяча и одна ночь». Я смотрела ее защиту на питчинге в Фонде кино, и у меня опять не бьется в голове этот проект и первоисточник, знакомый советским людям по четырехтомнику, который в ажитации приобретался по талонам; издание тогда считалось чуть ли не литературным аналогом творчества Тинто Брасса. Что вас в этой истории увлекло?
Литературный первоисточник, наверное, мало чем. Парадоксальную вещь скажу: я не думаю, что сказки вросли в наш генокод. «Тысяча и одна ночь» для меня интересна иносказательной сутью. Я в большей степени позаимствовал рамку из книги. Вы помните, там история о том, как Шахерезада рассказывала истории султану, прерываясь на самом интересном месте, и каждый раз выторговывая себе еще один день. По сути она изобрела клиффхэнгер. У нас получилась сказка о том, как два травмированных человека помогают друг другу найти новую опору в жизни, обнаружить в ней смысл, простить себя в чем-то, чтобы двигаться дальше, разобраться с проблемами именно через вот эти встречи, которые продолжаются, продолжаются и продолжаются.
Читайте также: Хабенский может стать Синдбадом в киносказке «1001 ночь»
Олег Маловичко
фото: личный архив
О «Полураспаде», декабристах и лихих 90-х
Про травмированных людей действительно всегда интересно. Посмотрела на «Новом сезоне» ваш «Полураспад», и меня раздавил этот проект. Мне кажется, в онлайн-кинотеатре Okko грядет большое событие. Мало кто знал про ядерный взрыв на Тоцком полигоне 1954 года, когда СССР испытал бомбу, дабы напугать противников, готовых развязать третью мировую войну. Местное население не было предупреждено, и начались последствия: радиация привела к зашкаливающим показаниям онкозаболеваний и ранним смертям. Персонаж Анны Михалковой – журналистка, которая пытается разобраться в этой истории много лет спустя, потому что тоже травмирована прошлым. Героям необходимо оправдать выбор – пожертвовать тысячами ради миллионов…
Это вопрос в целом отечественной истории и ответа на него не существует, поскольку всегда будет продолжаться этот спор. Истина у каждого своя, но только ты можешь решать, готов ли брать на себя ответственность за такое решение или нет, пытаться уйти от него или участвовать в этом.
Ваш интерес к прошлому чем объясняется?
Это не интерес к прошлому, это интерес к конкретному событию, поскольку если бы эта история случилась позавчера, она была бы, наверное, так же интересна. Мои, в кавычках, «исторические проекты» продиктованы не тем, что надо покопаться в прошлом, а тем, есть ли внутри интересный человек, как это было с «Троцким». Или есть ли неоднозначная история, на которую хочется посмотреть под разными углами, как это было в «Нулевом пациенте» и «Полураспаде».
Вы намеренно не называете «Союз спасения»? Это же явно событие из разряда «все не так однозначно»? Кстати, буквально на днях ему исполнилось 200 лет.
Восстание декабристов – действительно неоднозначное событие, и если фильм именно по политическим мотивам вызывает такой раскол даже сейчас, то, значит, мы коснулись какого-то вечного вопроса. А не привожу в пример я этот проект только потому, что «Союз спасения» не авторское высказывание, я пришел на готовый уже сценарий, поучаствовал в какой-то части работы и до завершения финального драфта ушел. Какую-то часть ответственности за эту штуку несу, но результат в целом для меня был загадкой. События, показанные в проекте, безусловно, требуют взглядов с разных точек зрения. Я, кстати, уже после сериала посмотрел другой фильм о декабристах, «Звезда пленительного счастья», прекрасный, но при этом очевидно политически ангажированный. Там большие кивки в угоду тогдашней повестке. Но при этом как произведение искусства фильм, безусловно, большое достижение для всех причастных.
У вас есть личное отношение к декабристам?
Толстой хотел писать в «Войне и мире» о декабристах, вывести их в героях. Потом, изучив их деятельность, решил, что не надо этого делать. И я понимаю почему. Потому что действительно это были неоднозначные фигуры в нашей истории.
Вы говорили о том, что конец исторического этапа наступает тогда, когда происходит некое осознание эпохи. Как вам кажется, в какие годы будет осознана наша сегодняшняя эпоха?
«Полураспад»
тизер-трейлер сериала
А как вы думаете, почему сегодняшнее поколение с упоением думает о 90-х годах: танцует под те песни, смотрит сериалы про то время. Я вот в этих годах жила, худших не помню. Зачем их тащить все время на экран? Вы причастны к сериалу «Лихие». Не испытывали какого-то отторжения, когда писали про это время, которое уже кем только не переосмыслено?
Когда начал писать, у меня отношение уже было где-то на подкорке, и чем больше я писал, тем больше убеждался: самое страшное, что мы можем сделать, – это начать любоваться бандитами, всячески их оправдывать, нагромождать вокруг них обстоятельства, которые их, несчастных, вынудили этим заниматься. Они, мол, с радостью бы стали летчиками, врачами, космонавтами, но жизнь так повернулась, что вот пошли не туда. Нет, по мне, недопустима никакая романтизация. Я вволю воспользовался выданным мне кредитом доверия и попытался деромантизировать этих людей как только возможно.
Почему наши бандиты любили «Крестного отца» и «Лицо со шрамом»? Для них это были ролевые модели. Финал они смотрели вполглаза. Урок, что все приводит к плохому концу, не усваивали. Красивая жизнь, яркие характеры, прекрасные актеры – вот что бандиты впитывали и пытались повторить, а это страшно.
Поэтому я нарочно, может быть, где-то даже и спереди был в «Лихих», пытался показать, что расплата приходит не в конце. Платить приходится сразу и несоизмеримо больше, чем те блага, что ты получаешь. Поэтому я не испытывал отторжения, все нормально.
90-е-то для вас какие годы? Вы их любите, ностальгируете?
Конечно, люблю, хоть и не романтизирую. Господи, мне было с 90-го по 2000-е от двадцати до тридцати. А это, естественно, и любовь, и друзья, и молодость, и эпоха открытий. Поэтому не могу сказать: юность моя прошла в 90-х, и все пропало. Нет, это тоже был неоднозначный период, но в нем было много хорошего, вспоминаю его с ностальгией.
«Враги»
кадр со съемочной площадки сериала
О «Врагах», Юре Быкове и Душане Глигорове
У вас грядет в онлайн-кинотеатре Okko еще один проект – «Враги». Как вам кажется, это вот типично наша, тоже на подкорке записанная черта русского характера – соседская зависть? Или общечеловеческая? Вы выхватили что-то национальное или наднациональное?
Наднациональное, конечно. Что-то совершенно архетипическое и свойственное, как мне кажется, абсолютно всем культурам. Чем больше у людей личные земельные участки, тем меньше они соприкасаются и тем меньше между ними конфликтов. Когда мы напихиваем людей в коммуналку или даем им длинный общий забор, конфликты неизбежны. И здесь важно вовремя остановиться, выслушать оппонента. Но мы же этого не делаем никогда. Мы копим в себе вражду, мы ее увеличиваем, мы друг друга разгоняем этой ненавистью.
Когда к нам на пробы приходили актеры, каждый из них, буквально каждый, говорил: «Эта история про меня», потому что сверлит сосед, конфликт из-за собаки… Надеюсь, это будет интересно смотреть.
Кстати об актерах. Насколько вы принимаете участие в их выборе уже как продюсер, которому необходимо контролировать свои лучезарные замыслы?
Олег Маловичко
фото: Денис Ремпель / пресс-служба фестиваля«Окно в Европу»
С кем в итоге любите работать, на кого писать?
В актерском плане доверяю режиссерам. Хотя бывают досадные косяки и упущения, иногда о них предупреждаешь, и так оно в итоге и получается. Мы можем на этапе утверждения поспорить, но последнее слово всегда за режиссером. Если он уверен в этом актере, он его вытащит. Безусловно, я доверяю Душану Глигорову. Мы сделали уже четыре проекта, и если на первом я на многое махнул рукой – как решил, так и решил, то потом вдруг увидел, что это работает, он умеет вытаскивать что-то из людей, и сейчас доверяю его решениям абсолютно. Мы можем быть не согласны по каким-то вопросам, но я скорее прислушаюсь к Душану, чем буду отстаивать свою точку зрения, поскольку он на месте, он чуть ближе к реалиям. Вспоминаю… нет, у меня ни с кем не было терок или конфликтов.
Знаю, что Юра Быков непростой режиссер. Он привык реализовывать авторские проекты, а в «Лихих», получается, вашу волю исполнял. Как с ним было сотрудничать?
Юра – милейший человек. Душана я боюсь гораздо больше, потому что он перфекционист, он же еще говорит очень медленно, тихо, и в какой-то момент ты начинаешь его за это ненавидеть. Бу-бу-бу-бу-бу, поправки, что-то он не понял, где-то устал. А Юра импульсивный, Юра резкий, Юра проживает каждую секунду этой жизни, и он куда в большей степени авантюрист как режиссер, чем Душан. Глигоров – режиссер подхода, Быков – режиссер напора, экстрима, и работать с ним как режиссером легче, чем с Душаном.
Оператор Батыр Моргачев вообще подозревает, что Душан – робот.
Читайте также: Батыр Моргачёв: «Одному снимать кино нельзя, надо вместе»
«Провал неизбежен»
Вообще этот ваш квартет – Иван Самохвалов (продюсерская компания «Среда»), Душан, Батыр, вы такая команда хитмейкеров. Есть ли у этой команды формула хита, потому что все, что вы производите, получает общественный резонанс?
Нет такой формулы – это во-первых. Надо просто делать то, на что способен, с максимальной отдачей. А во-вторых, не бывает гарантированных хитмейкеров. То, что ты произвел подряд нескольких хитов, значит, что в какой-то момент жди провала. Провал неизбежен, и нужно принимать его философски.
А что для вас провал?
Процентов сорок моей фильмографии.
Да ладно!
Для меня провал – это история, которая не нашла своего зрителя. Фильм может не получиться по миллиону причин, это не всегда зависит от сценария, не всегда зависит и от продюсирования. Многое может пойти не так, и как правило идет. Но если есть люди, до которых достучался в этой истории, я это провалом не считаю. Однако бывают проекты, которые не достукиваются ни до кого. Я бы не хотел называть конкретные фамилии, конкретные названия проектов, поскольку люди работали, не хотелось бы их обидеть. Но бывает, что и то, что признавалось хорошим сценарием, и даже во время съемок оставляло какие-то надежды, потом оборачивалось совершеннейшим стыдом. Провалы – часть жизни, она не может состоять только из побед. Я не знаю человека, у которого не было бы провалов на протяжении длительного времени. Это очень отрезвляющая штука. Это значит, что мы живые.
Гавриил Гордеев, Иван Самохвалов, Юрий Быков и Олег Маловичко
фото: пресс-служба Okko
«Пиши пьяным, уничтожай трезвым»
Я всем сценаристам задаю схожий набор вопросов: чтобы запустить процесс сочинительства, что для этого надо? Вот Андрею Золотарёву – только ноутбук, он может писать и в ночном клубе, и, как он говорил, пьяным на скале.
Я могу писать в любых обстоятельствах, в любое время суток. Но мне нравится выстраивать какой-то ритуал, и для меня важно начать утром. И по возможности ни с кем до этого не контактируя, соблюдая некую социальную гигиену.
Ужасное определение, но в моем случае хочется с утра уже быть с историей, пока тебя не захватили быт, дети, обязательства, необходимость оплачивать счета, куда-то ехать, что-то делать.
У того же Золотарёва есть блестящее определение, что сценаристы делятся на эндорфиновых и кортизоловых. Сам Андрей черпает вдохновение в договорах о штрафах и может работать, когда уровень кортизола, гормона стресса, достигает пика – все стучат ему по голове и говорят, что пора сдавать сценарий. А кто-то пишет по графику и в кайф, как ваш приятель Тилькин. Вам какая, эндорфинная или кортизоловая, история ближе?
Звучит так, как будто есть выбор. У меня этого выбора нет совершенно. Лет десять назад я вошел в ритм, когда на тебя все валится. Нет такого, что ты расслабился и решил: попишу-ка я в кайф. Другой вопрос, что и в этом горящем поезде можно кайфовать от того, что он горит и все рушится. Для меня это не пытка. Вот сегодня, когда я работал над текстом, испытал несколько эмоциональных состояний, то мне казалось, что он провальный, то потом я решил, что написал хорошую строчку, и он резко стал гениальным. Переключения происходят за день по несколько раз и дарят спектр кортизоловых и эндорфиновых ощущений. С одной стороны, я пишу для того, чтобы успеть, потому что группа уже стоит. А с другой… черт возьми, какая замечательная история! То есть немножечко шизофрения, да?
Нет, то, что вы описываете, скорее смахивает на наркоманию. Постоянно вырабатываемые гормоны дарят эмоции и привносят краски в жизнь. Вы же привыкаете к этому состоянию? Организм постоянно его требует?
Безусловно, потому что, когда случаются какие-то редкие дни, например, нужно ехать в аэропорт и я в этот день не работаю, у меня потом долгое и жуткое чувство вины – будто из детских кошмаров, когда ты стоишь голый перед классом. В этом, безусловно, уже есть и профдеформация, и личная деформация, когда для того, чтобы закрывать какие-то дыры в себе, ты должен постоянно работать. Важно не выполнение некоей дневной нормы, а то, что долгое нахождение в нерабочем состоянии вызывает у тебя чувство вины и собственной никчемности. Поэтому да, это схоже с зависимостью.
Вам не кажется, что чувство вины самое интересное для кинематографических воплощений?
Мне не кажется, я точно знаю, что это так, пользуюсь этим и даже, как мне кажется, злоупотребляю.
Можете назвать самый удивительный сценарий или книгу на тему чувства вины?
Олег Маловичко
фото: Геннадий Авраменко / пресс-служба фестиваля «Окно в Европу»
Про харам
Вы написали сценарий для мюзикла «Дон Кихот». Какое у вас отношение к этому набирающему обороты в нашем кино жанру?
Есть гениальный джукбокс Валерия Тодоровского «Стиляги», который с каждым годом все лучше; мы понимаем, что это классическая уже история. Но есть и огромное количество других режиссеров, которые пытаются работать по этой теме, но с менее убедительным результатом. Мне кажется, в мюзиклах должны быть трезвый расчет и простая манипуляция.
Мы ставим проверенный хит, вплетаем его условно в сказку, и все это работает, люди пойдут, даже если мы где-то недоработаем в сценарии и режиссуре. Признаюсь, и сам нагрешил в трилогии «Лед», но при этом у фильма есть народная любовь. Я очень тепло отношусь к этому проекту, он, может быть, где-то не совсем выверен драматургически, но в нем есть обаяние какой-то нескладной искренности. И люди это поняли, приняли, это один из нескольких моих проектов, который действительно ценится зрителями.
А когда берутся такие расхожие вещи типа «Москва слезам не верит» или «Пушкин – наше все» и все это укладывается в рамки мюзикла, производители сильно рискуют?
Естественно, это риск, который может окупиться, может не окупиться. Я не в смысле денег сейчас, а в смысле жизни проекта, но я, опять же, не вижу в этом никакого харама. Переосмысление старых сюжетов и взгляд на исторического персонажа, Пушкина, которого вы упомянули, под неожиданным углом, – все это дает жизнь. Пусть это будет, чем этого не будет. Мы, таким образом, не просто адаптируем сюжеты, а пытаемся их пронести дальше и сделать из классики миф. Чем чаще мы будем повторять, тем больше это осядет в нас как в нации, простите за громкие слова, поэтому, несмотря на продюсерский риск, это, безусловно, делать нужно.
Вы употребили хорошо мне знакомое слово «харам». А вот что «харам» для сценариста? Я бы запретила приемы, связанные с комой, потерей памяти, с лестницами, когда падают беременные женщины. Что для вас совершенно неприемлемо как сценарный поворот?
«Это был его сон». Потом начать с будильника в квартире героя – я сразу понимаю, что дальше меня будут кормить компотом из клише. И еще для меня большая засада — это протокольные речи, когда человек говорит так, как будто его снимает камера. Я стараюсь сделать так, чтобы у меня полицейский говорил не как полицейский, а как человек. Профессия не затеняет человека, человек всегда на первом месте. Вот, наверное, такие несложные правила.
А когда в финале человек уходит вдаль по рельсам, это не харам?
«Нулевой пациент»
кадр со съемочной площадки сериала
Вам никогда не хотелось снять свое имя из титров? Не приходилось, кстати?
Очень часто хотелось, но не приходилось. Позывы к этому были, я несколько раз останавливал себя уже почти с занесенным пальцем над клавишей звонка. Но я для себя решил, что даже в самом конченом стыде есть твой ребенок – каким бы он ни был, что бы он ни сделал. Вот недавно в замечательном сериале Брэда Ингилсби «Мейер из Исттауна» оценил такой момент, когда отец признается, что он так стыдился своего сына, что на встречу выпускников не надевал бейдж с фамилией, чтобы не думали, что он отец этого ребенка. Здесь та же самая история. Да, вот мой ребенок вышел неказистым, нагрубил, испортил всем настроение, но это все еще мой ребенок, я все равно причастен к его созданию, несу за него ответственность, каким бы он ни был.
Как вы работает с фактурой? Знаю, что при создании «Лихих» выезжали к лидеру преступной группировки – поговорить. А в остальных случаях? Используете ли чат GPT?
GPT — терра инкогнита для меня, я не освоил его. Естественно работаю с поисковиками в интернете, но никакой «Гугл» не заменит инсайдера, участника событий либо представителя профессии.
Когда занимался «Полураспадом», ездили в Оренбург, приходили вот на это место, где был взрыв. Люди расскажут тебе больше, даже если будут что-то скрывать, ты поймешь, что это за человек, ты возьмешь что-то из его характера.
Это позволит тебе посмотреть на историю под несколько иным углом, чем если ты просто будешь о ней читать. Встреча с людьми, которые были участниками событий или хорошо разбираются в теме, всегда обогащает проект. Вот после нашего разговора я отправлюсь за 50 километров на интервью к суперзашифрованному чуваку для следующего проекта.
Это, наверное, для шпионского боевика «Бейрут»?
Нет, с «Бейрута» я ушел давно. Это следующий проект, что я буду писать, пока сохраню завесу тайны.
У вас грядет и проект «Большая фарма», там как раз нужно много специфической фактуры.
Олег Маловичко
фото: Геннадий Авраменко / пресс-служба фестиваля «Окно в Европу»
«Я раскопал траншею»
Сейчас буду спрашивать про боль пишущего человека. Сценарии никогда не равны фильмам?
Сценарий в отрыве от фильма не существует. То есть, когда ты его читаешь, да, это по-прежнему сценарий, но как будто бы оборванный на середине своего развития. Высшая точка сценария – это фильм. Только фильм кадром доказывает его эффективность. Он может как угодно гениально читаться, а выйти другим. Или сценарий Балабанова, который… Ты читаешь и думаешь: что это, господи? А потом выходит гениальное кино.
Есть известная байка Сельянова, который заставлял Балабанова писать сценарий, но тот приносил несколько листков со словами: я больше не могу, пустите меня на площадку.
Поэтому сценарий, безусловно, не равен фильму, но фильм – главное мерило оценки сценариев.
Вы пишете сценарии как литературу – с эпитетами и метафорами?
Я читал недавно сценарий одного автора, написанный великолепным литературным языком. Я так не могу. Со страницы десятой его читать уже невозможно. Ну как передать в кино: глаза героя пустые, как стволы еще дымящегося револьвера? Это образ, но как это снимать? Как это помогает понять драматургию? Я позволяю себе какие-то цветистые, витиеватые штуки, но только тогда, когда они помогают режиссеру и актеру понять персонажа, а украшательство ради украшательства скорее мешает. Поэтому я за более сухую запись, но не совсем автоматическую. Какие-то чувства, какая-то эмоция должна быть, но я никогда не напишу в тексте, что в воздухе стоял запах старых чернил. Потому что это какое-то кокетство.
Идеальный текст для вас? И еще: лучшие книги для начинающих сценаристов?
А для начинающих я бы выделил как мистический опыт «Путешествие писателя» Кристофера Воглера и «Тысячеликий герой» Дж. Кэмпбелла, поскольку эти книги на стыке – это не учебники сценарного мастерства, а некая попытка разобраться в том, откуда приходят сценарии и откуда приходят мифы. Эти две книги оказали на меня большое влияние.
Логично вытекает вопрос про ваши писательские амбиции. Мощнейшие сюжеты, мощнейшие конфликты, выстроенная драматургия – все это разве не тянет как минимум на пьесу?
Нет, никогда. Все-таки профдеформация существует, я с этим столкнулся на мюзикле: ты понимаешь, что здесь другие законы, а пишется все равно сценарий. Я раскопал траншею, этот тоннельчик, и в нем удобно и что-то получается. Идти куда-то ради того, чтобы себе доказать: а я еще могу пьесу, а я еще могу книгу. Если это из тебя не вываливается само, быть записанными еще и в такой форме из-за тщеславия точно не хочу. Мои амбиции на сегодняшний момент находят в написании сценариев достаточно серьезное выражение, если не полное.
Читайте также: Антон Калинкин: «Киногод будет тяжелым, но интересным»
Заглавное фото: Олег Маловичко / личный архив